Троя
Шрифт:
До Ахиллеса вдруг доходит: все это время Гефест молол языком не переставая, словно читал заклинание:
— Воскурение: горящее полено… Никта, взываю к тебе, о Праматерь бессмертных и смертных; жизни источник для всех… О темно-синяя Ночь в обрамлении ярких созвездий, теплую радость струишь вдоль обширной и сонной пустыни. В сон погружаешь глубокий весь космос, о Мать сновидений, отдохновенье даешь и труды пресекаешь. Скачешь по темным холмам, подгоняя коней быстроногих. Ты — половина всего, — уходящая в царство Аида… [75]
75
Орфический
— Довольно, — прерывает богиня. — Если мне вздумается послушать орфический гимн, я перенесусь через время. Как ты посмел, покровитель огня, явиться в Элладу и сумрачные чертоги Ночи в обществе жалкого кратковечного?
Человек содрогается при звуках ее голоса. Они похожи на яростный грохот прибоя у скал и только чудом складываются во внятные слова.
— О та, чья природная сила разделяет природные дни, — продолжает раболепствовать кузнец, не поднимая взгляда и не вставая с колен, — сей кратковечный есть отпрыск бессмертной Фетиды; по-своему, он полубог на здешней Земле. Это Ахилл, сын Пелея, и молва о его подвигах…
— Я наслышана про Ахилла, Пелеева сына, и про его подвиги. Разоритель городов, женонасильник и мужеубийца, — молвит богиня голосом бурного шторма. — Какая причина могла заставить тебя, кузнец, привести этого… эту пешку… к задним дверям моего жилища?
Быстроногий решает, что настала пора вступить в разговор.
— Мне надо увидеть Зевса, богиня.
Дух поворачивается в его сторону. Огромная грудастая фигура движется без малейшего трения: она словно парит, а не стоит на камне. Вокруг курятся и дымятся густые тучи. Окутанное вуалью или похожее на вуаль лицо склоняется, глаза чернее черного пристально смотрят на человека.
— Тебе надо видеть Великого Громовержца, Бессмертного над Бессмертными, Пеласгийского Зевса, Владыку Десяти Тысяч Храмов и Додонского святилища, [76] Отца богов и людей, Верховного Повелителя над Грозовыми Тучами, Того-Кто-Всеми-Командует?
— Ага, — отвечает Ахилл.
— По какому вопросу? — осведомляется Никта.
На этот раз мужеубийцу опережает Гефест:
— Пелид желает поместить в баки Целителя смертную женщину, о Праматерь первого черного бесполого яйца. Он хочет попросить Кронида, чтобы тот приказал Сороконожке воскресить царицу амазонок Пентесилею.
76
Древний храм Зевса в Додоне (Эпир).
Богиня смеется. Если речи ее были подобны плеску волн о прибрежные скалы, то смех напоминает ахейцу зимнюю бурю, что воет над Эгейским морем.
— Пентесилею? — хихикая, переспрашивает облаченная в черный наряд. — Безмозглую блондиночку, лесбийскую телку с большими сиськами? Во имя всех миллионов Земель, на кой тебе возвращать к жизни эту мускулистую девицу, Пелеев сын? В конце концов, я сама наблюдала, как ты насадил ее вместе с конем на громадное отцовское копье, будто шашлык на вертел.
— У меня нет выбора, — рокочет быстроногий. — Я полюбил.
Ночь усмехается снова.
— Полюбил? Ахиллес, который тащит в постель и рабынь, и плененных царских дочек, и похищенных
— Во всем виноваты духи Афродиты с феромонами, — вставляет Гефест, не поднимаясь с колен.
Богиня обрывает смех.
— Какая марка?
— Номер пять, — ворчит кузнец. — Зелье Пака. [77] Запускает в кровяной поток саморазмножающиеся наномашинки, которые постоянно производят все больше молекул зависимости, а также лишает мозг эндорфинов и сератонина, если жертва не действует под влиянием одержимости. Противоядия не существует.
77
Пак — проказливый дух; один из главных персонажей в комедии У. Шекспира «Сон в летнюю ночь».
Ночь обращает скульптурное лицо-вуаль к Ахиллесу.
— По-моему, тебя как следует поимели, Пелид. Зевс нипочем не позволит восстановить кратковечного, тем паче амазонку: об этой расе он вообще не вспоминает, а если и вспомнит, то сразу выкинет из головы. Отец всех богов и людей не даст и ломаного гроша за жизнь амазонки, особенно девственницы. Для него воскресить смертного — значит осквернить умения и баки Целителя.
— А я все равно попрошу, — упрямо говорит быстроногий.
Большегрудый призрак в эбеновых лохмотьях молча глядит на него, потом на коленопреклоненного Гефеста.
— Хромой покровитель огня, усердный ремесленник на службе у более благородных олимпийцев, что ты видишь, взирая на этого кратковечного?
— Идиота траханого, — хмыкает калека.
— А вот я вижу квантовую сингулярность, — кидает Никта. — Черную дыру вероятностей. Тысячи уравнений с одним и тем же трехбалльным решением. Отчего это, кузнец?
Гефест еще раз хмыкает.
— Еще щенком, почти личинкой, его мать Фетида, та, что со спутанными водорослями на грудях, держала надменного отпрыска в небесном квантовом пламени. Вероятность его погибели: день, час, минута и способ — стопроцентна, и поскольку не подлежит изменениям, то вроде как наделяет Ахилла неуязвимостью ко всем остальным опасностям.
— Да уж-шшшшшшшшш, — шипит окутанная мглой богиня. — Скажи мне, сын Геры, муж бестолковой Грации, она же Аглая Преславная, почему ты помогаешь этому человеку?
Карлик склоняется ниже.
— Сначала он одолел меня в честном бою, возлюбленная повелительница ужасного мрака. Потом я и сам втянулся: получилось так, что наши интересы совпали.
— Так ты желаешь найти владыку Зевса? — шепчет Ночь.
Откуда-то справа, из черных каньонов, доносится вой.
— Мое желание, о богиня, — остановить поток растущего Хаоса.
Та, к кому он обратился, кивает и поднимает лик-покрывало к тучам, клубящимся вокруг замковых башен.
— Я слышу крики звезд, хромой ремесленник. И знаю: говоря о Хаосе, ты имел в виду хаос на квантовом уровне. За исключением Зевса, ты единственный меж олимпийцев, кто помнит нас и наши мысли до Великой Перемены… кого занимают мелочи вроде физики.
Гефест молчит, не смея оторвать взора от черного камня.
— Ты следишь за квантовым потоком, кузнец? — В голосе Никты сквозит непонятное Ахиллесу раздражение и гнев.