Троя
Шрифт:
— А что, она воспринимает свет?
— Конечно, — сказал капитан подлодки. — Ее работа — докладывать мне обо всем, в нужное время поставлять подходящие данные, так что «Леди» вполне разумна, чтобы почувствовать, как переменилось освещение, гравитация, ощутить красоту. Ей тоже здесь нравится.
— Вот и хорошо, — громыхнул гигантский краб. — Тогда лучше не порть своей подружке настроение и не говори, куда мы держим путь.
— Она
Сонар известил о подводном хребте, где и располагались обломки кораблекрушения, — хребте, чьи пики выросли над илистым дном, не достигнув восьмидесяти метров до поверхности. Европеец никак не мог привыкнуть к здешнему мелководью: в океанах Европы не было места, где между дном и льдами оставалось бы менее километра.
— Я целиком прочел программу по обезвреживанию боеголовок, которую передал нам Чо Ли, — сказал Орфу. — Ты уже ознакомился с подробностями?
— Вообще-то нет.
Манмут, конечно, загрузил длинный протокол в банк активной памяти, но был слишком занят, наблюдая, как «Смуглая леди» спускается под воду и сживается с чудесным окружением. Его любимая лодка стала как новенькая и даже лучше. Механики с Фобоса великолепно потрудились над ней. Любая система, четко работавшая на Европе вплоть до прошлого года и разрушительного падения на Марс, действовала и теперь, даже еще слаженнее, в ласковых волнах планеты Земля.
— В этой программе хорошо одно: то, что наша миссия теоретически выполнима, — сообщил иониец. — У нас на борту есть нужные инструменты, включая газовый резак на десять тысяч градусов и сфокусированные генераторы силовых полей. На многих этапах я буду твоими руками, а ты — моими глазами, воспринимающими видимый спектр. Придется попотеть над каждой боеголовкой в отдельности. Однако в теории мы с ними справимся.
— Это хорошая новость, — вставил Манмут.
— А теперь плохая. Если работать непрерывно, без обеда и перекуров, то на одну черную дыру — заметь, не боеголовку, а на каждую дырку в предкритическом состоянии, — уйдет около девяти часов.
— Если помножить на семьсот шестьдесят восемь… — Капитан подлодки запнулся.
— …получится шесть тысяч девятьсот двенадцать часов, — закончил Орфу. — Учитывая, что мы на Земле, где время соответствует стандартному времени моравеков, это составит двести сорок семь с половиной суток при условии, что все пойдет как по маслу, то есть согласно плану.
— Ну… — Манмут задумался. — Давай займемся этим позже, когда найдем затонувшую посудину и подберемся к торпедам.
— Как все-таки странно иметь прямой доступ к сонару, — произнес гигантский краб. — Это не то что лучше слышать. Такое ощущение, будто бы кожа вдруг…
— А вот и
Разумеется, ощущение перспективы и визуального горизонта и, следовательно, расстояний на крупной Земле сильно отличалось от Марса, к которому маленький моравек почти успел привыкнуть, и тем более от крохотной Европы, где он провел все остальные годы своего существования. Однако сигналы сонара, глубинного радара, приборов обнаружения и собственные глаза уверяли Манмута, что корма затонувшей пятидесятипятиметровой субмарины лежит на илистом дне прямо по курсу в пяти сотнях метров.
— О Боже, — прошептал капитан. — Ты это видишь… с помощью сонара или радара?
— Да.
Посудина лежала на брюхе книзу носом, но тот исчезал за силовым полем, которое ограждало сухую полоску, прорезавшую океан от европейского побережья к Северной Америке. Манмут восхищенно уставился на сияющую стену Бреши. Здесь, на глубине более семидесяти метров, где дно должно быть чернее самых темных чернил, вода переливалась яркими солнечными бликами, пятна плясали и на замшелом корпусе затонувшей субмарины.
— Я вижу, что ее убило, — проговорил маленький европеец. — Твои радар и сонар засекли развороченный участок на месте машинного отделения? Сразу же за торпедным отсеком?
— Да.
— Видишь, листы корпусной стали изогнуты внутрь? По-моему, там взорвалась глубинная бомба (а может, торпеда или снаряд), пробила основание паруса и согнула его вперед.
— Какого паруса? — спросил Орфу. — Ты имеешь в виду треугольный клочок ткани, что был на фелюге, в которой мы плыли по Долине Маринера?
— Нет, вон ту часть, почти у силового щита. На заре строительства субмарин их называли боевыми рубками. А когда в двадцатом веке наладили производство атомных подлодок вроде этого бумера — нарекли попросту парусами.
— Почему? — полюбопытствовал иониец.
— Не знаю, — ответил Манмут. — Вернее, могу порыться где-то в банках памяти, но это не важно. Жалко терять время.
— Что такое бумер?
— Уменьшительно-ласкательное прозвище, каким в начале Потерянной Эры окрестили субмарины, вооруженные баллистическими ракетами, — пояснил европеец.
— Хочешь сказать, они давали уменьшительно-ласкательные прозвища машинам, чье единственное предназначение — уничтожать города, человеческие жизни, планету?
— Да, — подтвердил капитан. — Этот бумер был построен лет за сто или двести до того, как затонул. Полагаю, эта борозда в океане появилась гораздо позже.