Трупоукладчик
Шрифт:
В силу различных обстоятельств я взял на себя функции чистильщика родины от её внутренних врагов. Мои функции подобны функциям волка или шакала, спасающих родную территорию от опасной заразы. И нет силы, способной остановить меня. Даже смерть меня не остановит. Потому что я бессмертен. (М-да, кажется, я погорячился в последнем утверждении. И тем не менее, пока я живу, я бессмертен.)
— Саша, ты не ответил на мой вопрос. — Девичий голос привлекает мое внимание. — У тебя сейчас был такой вид, будто ты увидел на дороге дохлятину.
Девочка
— Саша?
— Моя профессия, — повторил я. — Моя профессия — одиночество.
— Одиночество? — хныкнула девушка. — Звучит красиво. Ты, наверное, и стихи сочиняешь?
— Стихи люблю, — признался я. — Но, увы, не сочиняю.
— Мы сейчас улетим, — предупредила Полина. — На орбиту.
— Как Белка со Стрелкой.
— А это кто такие?
Я ахнул. Про себя. Боже мой, я забылся. Передо мной — ребенок, который ходил на горшок, когда я начинал смертельную игру с жизнью на счастье. Рядом со мной — яркая представительница другого поколения, не знающего о мужественных космических собачках, о кукурузе — царице полей, о газированной воде с сиропом по четыре коп. за стакан, о сахарных «подушечках» с повидлом.
Нынешнее поколение выбирает иностранную водицу на неприличную букву «П», бумажные затычки в срамное место и химические колеса, уничтожающие потомство.
— Саша, кто такие Белка и Стрелка? — повторила вопрос моя спутница.
Я популярно рассказал о первых космических полетах, о том, как великая страна без порток сумела первой запустить на орбиту спутник; как вся нация встречала первого в мире космонавта…
Тогда были времена побед. А что сейчас? Времена распада, позора и поражений.
— А вы, товарищ, патриот, — сказала на все это девушка.
— Любовь к родине — это плохо? Это нельзя? Это запрещено? — задавал я глупые, риторические вопросы. — Какая-то шкварка заширенная переврала все слова…
— Сашенька, — прервала меня Рита. — А что такое «шкварка заширенная»?
Я заскрипел от злости зубами: детский сад на выезде. Впрочем, я неправ. Если хочешь в чем-то переубедить собеседника, будь с ним любезен, как гремучая змея. И поэтому я улыбнулся, как мог улыбнуться только убийца, и ответил:
— Детка, перевожу только для тебя: «человек, изможденный наркотическими веществами». — За деревьями угадывались новые жилые массивы, похожие на пчелиные соты. — Какие ещё будут вопросы?
— Чувствую, у тебя большой опыт изучения воровского арго?
Я покачал головой и процедил сквозь зубы, взглянув в зеркальце заднего обзора — там, в километре, разваливался джип:
— Пану вырву жало, а Кото сверну шнобель.
Девушка искренне заволновалась:
— Это я сама, сама. В контексте загородной прогулки. Я ведь журналистка. Буду ею. Ты забыл, Саша?
— Я
— Ты забыл сбить скорость.
Маргарита была права — впереди висела стеклянная скворечня поста ГИБДД.
Мы приближались к территории, оккупированной пятой колонной. Мы приближались к зоне, где действовали законы воровской общины. Мы приближались к среде обитания, окруженной свалками, похожими на блевотину большого отравленного города.
Я люблю прощаться. Всегда появляется надежда на неожиданную и радостную встречу. В будущем. Тем более если сразу можно договориться. Иначе говоря, наша славная троица, я, Панин и Котэ, была приглашена в гости. Через месяц. По случаю дня рождения Лады. Мы твердо обещали быть. При удачном расположении звезд. На этом девицы-красавицы, послав добрым молодцам воздушные поцелуи, растворились в толпе пасхального люда. Праздник закончился. Для нас, которых ждала производственная текучка. А на конспиративной квартире ожидал генерал Матешко. С нетерпением.
Наш боевой друг(старший по званию) спрятался надежно, в каком-то западном захолустном районе столицы, запорошенном цементным снежком: заводик пылил и в Пасху, перевыполняя, видимо, план по легочным больным. Но люди жили, пили, ходили по завьюженным потравой улицам и христосовались. Такой народец, в крови которого 99,9 % цемента, победить невозможно.
…Генерал встречал нас с раздражением любовника, перегоревшего в ожидании любимой. Он метался по конспиративной клетушке и матерился, не понимая нашей безответственности:
— Господа, мать-тра-та-тать, так же нельзя работать! Я собственного ребенка не вижу неделями! Сижу здесь, как пень…
— …в весенний день, — дополнил я общую картину нервного солнцеворота в холостяцкой хижине; другими словами, пошутил.
Шутка оказалась неудачной: Матешко обиделся, мол, человек он государственный и не потерпит издевательств со стороны людей, способных загубить любое дело.
Это была ложь! Бессовестная. Я взорвался: это он, сучий потрох, нас подставлял! И ему мы кровью заработали генеральские звездочки! И пошел он, метелка-мент туда, откуда пришел. А пришел он известно откуда — с Лубянской площади.
Треск случился необыкновенный, то бишь скандал. Что делать? Все живые люди, у всех нервы, проблемы, дети, жены и, быть может, любовницы. Гвардии рядовой (я) и генерал СБ хотели было схватиться за грудки, да им помешали. Их же боевые друзья, заявившие, что негоже драть горло и рубахи; во всем виноваты они, люди, любители природы и экологии; и вообще надо скоро решать деловые вопросы, чтобы затем бежать без оглядки из этого цементного мешка.
Столь разумные речи привели нас с Матешко в чувства добрые. Зачем бить морды, если можно выпить коньячку и поговорить по душам. Что и было сделано. Появилась бутылка для троих. А мне, как приз, вручили крупное, витаминизированное яблоко. С железом.