Трупоукладчик
Шрифт:
Все работы решил закончить к Первомаю, славному празднику всех угнетенных масс. Почему именно к этой дате? Не знаю. Видимо, я был как все, и любил выполнять планы к дате. Любой.
С энтузиазмом взялся за работу. И скоро почувствовал себя именно мерином. На последнем издыхании.
Проблема возникла, когда я попытался заняться строительством. То есть тоже решил перестроить свое мелкочастное хозяйство. Процесс пошел плохо, как и в молодой республике. Потому что каждый гражданин должен заниматься своим делом. Пилот — летать над облаками, моряк — ходить по штормовым
Когда я разбил руки молотком и на мою голову упали доски, вроде как бы надежно прибитые, я выматерился на всю округу. Громко. На мой ор тут же явился дед Емеля Емельянович, сосед и калоритная фигура коровинского края.
— Тю, ты чего, Саныч, заходишься?
— Так это… вот… мать его так, — только и сказал я. — В смысле, ремонт, Емельич.
— Так это… того… Чего сам-то? — удивился дедок. — Тута без специалисцов труба.
— Это точно, — признался, потирая ушибленные места тела и головы. — Я не слесарь и не токарь, и не столяр. Тогда кто?
— Дак я… это… и Шамиль, — находчиво отвечал дедуля, затягиваясь самокруткой из козье-коровьих отходов производства. — Шамиля из татаринов, но хозяин добрый; мы с ним завсегда на пару. — Оглянулся по сторонам, крякнул нерешительно. — Много фронту работы, однако.
— И что?
— Гонорарий от фронту, а фронту тут хватает.
Я понял, что капиталистические щупальцы социалистического монстра проникли и сюда, за сто первый километр. Интересно, почем нынче труд столяра и слесаря? Этот вопрос расстроил деда, он закашлялся, занервничал, забубнил снова о фронте и проблемах переходного периода. Глаза его съехали со своих привычных орбит. Не принимала его душа рыночных отношений, и все тут. Наконец бизнесмен от сохи выдавил:
— Так это… по совести ежели, значит… вот. Ежели с отхожим местом, то сто долляров!
— А без? — спросил с угрозой. (А где же патриотическая любовь к рублю?)
— Пятьдесят, — ответствовал «новый сельский русский». — Но денюжку уперед!
— Э-э-э, нет, денежку потом.
— Не-е, уперед!
— Не-е, назад!
Наши бурные и базарные отношения закончились тем, что мы пришли-таки к консенсусу (ненавижу это глистоподобное словцо, но иначе и не скажешь).
Мы заключили устный договор о том, что по окончанию каждого рабочего дня я выражаю благодарность бригаде в рублевой сумме, равной двум долларам по биржевому курсу. И так в течение двадцати пяти рабочих дней. Обновленный объект должен быть сдан к Первому мая!
Пошкрябав затылок и тем самым взбив над головой пыльное облачко, Емельич поинтересовался: нет, не почему именно к этой дате должен быть готов объект, а не знаю ли я, случаем, какой там курс на этой чумовой бирже? Я не знал.
— Так это… Узнаю, Саныч. — И дедуля ходко удалился в сторону ММВБ.
Я побежал в противоположную сторону. К речке Коровке. Я решил повторить все рекорды ГТО, а некоторые и побить. Бить морды, когда в этом возникает острая необходимость, тоже надо уметь делать профессионально. Как заколачивать гвозди
Словом, каждый должен заниматься тем, что определено ему звездами. В этом сермяжная правда нашей мимолетной жизни. Мимолетной, как выдох. Или вдох.
…Я дышал, точно бронепоезд с запасного пути, который решили доставить своим ходом на выставку исторических ископаемых. О, мои легкие! Где ваша удаль? Было такое впечатление, что увяли они, как розы на морозе.
Проклятие! Мои несчастные легкие, простреленные, прожженные, отмороженные; не органы, а какие-то отбивные в провансальском соусе! Бр-р-р!..
Мой бег по тропинке, вихляющей вдоль речки Коровки, напоминал бег зайца во хмелю.
Свинец в ногах, цезий в копчике, плутоний в глотке, а в глазах чудные видения атомных сполохов.
Бедный зайчик Саша Александров!
Наконец я понял, что должен прекратить революционные методы восстановления народного хозяйства в отдельно взятом организме. Эволюция, только эволюция. Спешить некуда. До Первого Мая ещё далеко.
И поэтому я прекратил бег по пересеченной местности. (Если все это можно было назвать бегом.) И оглянулся окрест себя. Бог мой, создатель: свободное пространство темного поля с тающими снежными островами соединялось с горизонтом, образуя мощное полотно природного величия. И рядом с ним, с полотном природы, — человечек, пигмей из пигмеев, жалко комплексующий по поводу своей роли на планете. Это я говорю про все человечество.
Да, убого и глупо сие Божье творение-недоразумение; корыстолюбиво, хитро и злобно. Хотя иногда, конечно, бывает и бескорыстно, и весело, и умно, и добро. М-да.
Веселый перестук топоров и лай собаки сбили меня с философских обобщений. Что такое? Неужели курс доллара такой высокий, что бригада уже приступила к трудовым подвигам? Я оказался прав: Емельич и ещё один крепенький старичок развернули кипучую деятельность на подворье, возмущая ретрограда Педро, не принимающего всей псиной душой реформаторской ломки.
— Эх, дирибиридернем, что ли, Саныч?! — вскричал весельчак дедок. Опосля трудового денька!
Выяснилось: пока я мучился со здоровьем на широких просторах родины, дед стреканул в Дом культуры, где находился единственный на всю округу пункт обмена валюты, и установил, что курс доллара к рублю такой! Ого-го!..
На два бакса можно выкупить четыре отечественные бутылки сулейки водки. И поэтому энтузиазм бригады был понятен: когда есть конкретная мечта, почему бы и не помахать топориком?
Я сел на теплое крыльцо. Давно, когда мир был огромен, отец тоже работал с деревом, и свежая сосновая щепа брызгала в стороны, а я, бутуз, ловил её, пытаясь жевать. Мне нравился незнакомо горьковатый вкус. Нажевавшись щепы, я начинал вопить благим матом: горько! Отец смеялся: что, брат, мир познаешь? Мама хлопотала вокруг меня: ну, что за дурачок? А я понял: вкус жизни оказывается и горьким. Как вкус поражения.
— Сынок, пиломатериалу того… требуется, — прервал мои мысли крик трудоголика Емельич. — Для полного строительного масштабу!