Трюкач
Шрифт:
Досада. Вот единственное чувство, которое он испытал. Какая досада! Не было у Ломакина хлопот, обзавелся Ломакин временной дополнительной жилплощадью! То есть хлопот у него – обхлопочешься, а в довесок – труп. Значит, некий выстроенный вариант с опекунством, дарственной, последующей продажей рухнул – у риэлтеров. Что с трупа спросишь! А с кого тогда?
Береги ее! – сказал хамский телефон. Не уберег.
Я не виноват.
Будешь виноват! Не понял, мастер?!
Что понял, то понял за минувшее, но не миновавшее. Многолетние навыки и лихая спортивная
А Гурген? Вернется – и что? Отзвонить петру первому? Доморощенные риэлтеры своего не упустят, воскресят жиличку, сделают из нее живой труп до поры, пока все бумаги не придут в соответствие. Мало ли случаев при теперешней чехарде с рынком жилья?! Много случаев. Однако тогда, стоит ему, Ломакину, отзвонить, и он, Ломакин-Мерджанян превращается в крайнего, который должен не требовать, а нижайше просить. Не требовать сумму в долларах за метраж в центре, а нижайше просить о гробовом молчании по поводу убиенной жилички.
Да сама она, сама! Точно, мастер?! А то, может чего не поделили, рыбки, к примеру, сцепились? Ментов позовем или сами как-нибудь решим?
Ментов не позовем. Он, Ломакин, на топчанах. Эх! Не было печали! Кстати, Антонине теперь тоже – отбой. Даже не потому, что объятия-лобзаний в присутствии покойничка – удовольствие сомнительное. Просто звать на помощь бухгалтера-профи или предлагать помощь бухгалтеру-профи, мол, есть место, сообща ляжем на топчаны… и небрежно заметить: там на кухне валяется кое-что… кое-кто… пойдешь кофе варить, ну так не обращай внимания. Это… странновато.
И еще раз кстати. Абсолютно некстати! Но тельце надо куда-либо перекантовать. Посреди кухни как-то… не украшает. Споткнуться можно ненароком опять же. Точь-в-точь по анекдоту: Вы на какой улице?! – На Г-… На Г-… – На Герцена, что ли?! – Д-д-да! – Как вы туда попали?! – П-П-Перетащил!.
Или, наоборот, не трогать, оставить все как есть. И уйти. Мало у него дел?! Дел у него, у Мерджаняна – выше крыши. Сказал ведь в трубку петрам первым, так и сказал. И к вечеру он не сможет быть. И завтра. Через недельку – пожалуй. А что тут стряслось, пока он дела делал, знать не знает. Ни он, ни баба его. Дела у Мерджаняна, дела! Отстаньте. Уходил – была жива, петры первые заявились – уже мертва? Чья, простите, проблема?!
Только предстоит сначала обтереть пальчики на ноже, после чего втиснуть орудие в кулачок трупика.
Трупик сжимал кулачок истинно мертвой хваткой. Не втиснуть. Да и восстановить первоначальную картину практически невозможно. Кремированного минтая опять на огонь, да? И квартиру спалить?! Конфорку включить, но не зажигать: вода перевыкипела и загасила? И газовую камеру устраивать?! Первый вошедший учует и тревогу затрубит. Ежели раньше из-за искры само не рванет и не возгорится пламя.
Да и заляпался он красно-бурыми
Да и… Эка! Дела у Мерджаняна, дела! У него, у НЕГО, у Ломакина, дела! Он для претворения в жизнь этих самых дел сюда и вселился! Теперь что, в скверике ночевать, на чердаках в подвалах бомжевать?!
Он опустился на табурет и, стараясь не глядеть на жиличку-нежиличку, попытался сосредоточиться.
Попытка – не пытка. Попытка не засчитывается. Будет ли еще одна попытка? Звонят. Звонок. Звон.
Не брать трубку? Или брать? Положение безвыходное – а звонок все же намек на выход. Выход куда? Куда бы ни! Хуже не будет. Если то петрыэлтеры, он изобразит тоном безмятежность и занятость: старушенции хлеба купил, старушенция собирается кушать, а он, Мерджанян, спешит по делу, к вечеру постарается вернуться – ежели партнеры нагрянут раньше него, пусть подождут. Годится? Годится – в случае очевидного: звонят партнеры-петрыэлтеры. Больше то некому.
Ломакин метнулся по коридору в прихожую-зало, где надрывался телефон. Стрекозлом перемахнул через фаянсовую ванну, недотянул, ноюще прошершавил голенью о край, взвыл и, прихрамывая, допрыгал до аппарата. Кто у аппарата? Я у аппарата! Больше-то некому.
И только сдернув трубку, под монотонный непрерывный гуд понял: звонят в дверь. Ч-ч-черт! В каждой избушке свои погремушки. В собственной хибаре на Раевского он различал каждый шорох: бряк-звяк – это у соседей, это вентиль булькнул, это лифт, это телефон, а это в дверь. Здесь же еще не обвык, не классифицировал погремушки новообретенной избушки. Звонили не по телефону, звонили в дверь. А вот теперь не просто звонили, но и колотили.
Никого нет дома! А кто говорит? Говорит Москва. Московское время… м-мда… полдень без нескольких минут. До встречи с Антониной – два часа.
Здесь никого нет. Уходите и приходите позже! Когда? Попозже, Потом. Никогда. Посторонним вход воспрещен. Любой-загадочный там, за дверью, – посторонний. Петрыэлтеры имеют ключ – не колотились бы. И у жильца-Мерджаняна есть ключ. И у старушки-жилички есть ключ. Но их обоих сейчас нет. Гуляют, в очереди за молодой картошкой стоят – к вареному минтаю гарнирчик.
Посторонний не унимался – бабахал снаружи чуть ли не стенобитным орудием, судя по шуму.
Кто? Разве почта? Телеграмма-весточка от Гургена: долетел обнимаю. Почта обычно скромничает, не бабахала бы, тем более когда никого нет…
А – есть. Таись, не таись, Ломакин, а минуту назад прогрохотал из коридора в зало, где эхо – дай бог. Не дай бог! И посторонний снаружи явно расслышал: внутри-то, ага! И чем дольше никто не будет отпирать, тем подозрительней. Лучше отпереть. Не лучше, но если не отпереть – хуже.
Он щелкнул задвижкой и провернул два открывающих оборота. Успел отскочить, мельком сознания зафиксировав: наследил. Подошвы оставили красно- бурые отпечатки. Оглядываться не стал – ясней ясного, цепочка липких следов из кухни по коридору к двери. Лип-лип-лип-лип. Кто там?