Туда! И надеюсь, обратно...
Шрифт:
— Это уж.
Часть страха преобразовалась в раздражение.
— Да какая мне разница как зовут это чудовище, я с ним на брудершафт пить не собираюсь и… — Стопулечки. – Уж? Это тот, который не ядовитый?
Пит кивнул.
— Упс.
Мда… Немного неудобно получилось… И даже такой любопытный вопрос, как «откуда здесь уж?», смущение отодвинуло на задний план.
Я склонила голову и притихла. По идеи либо мне надо было спрыгнуть с его рук, либо ему спихнуть меня, однако никто из нас и не думал шевелиться. Мне слишком тепло и уютно в его объятиях, чтобы даже думать о том, чтобы вернуться под безжалостные порывы ветра, а ему…
Так мы и встретили первый на арене рассвет – я, выводя палкой, которую несмотря ни на что не выронила, незамысловатые узоры на левой руке, а он, теребя носом мои волосы.
— Женишок! — раздавшийся крик поставил второй синяк на моё обожающее приключения правое полупопие, потому как Пит, услышавший его, мигом меня отпустил.
— Аккуратней, — прошипела, намереваясь добавить что-то типа «я не мешок муки, чтобы со мной так обращаться», но настроение мигом улучшилось, потому как под левой рукой красовалось серебряное лезвие.
— Ты куда пропал?
— А он за тебя переживает, — хмыкнула, вставая и пряча оружие в рукав куртки, не забыв согнуть руку в локте, дабы контрабанда не вылетела.
Пит никак не отреагировал на моё ничуть не лишенное ехидства замечание, он озирался быстро, но достаточно внимательно, чтобы через семь ударов сердца (извините, конечно, что все считаю в ударах, но часов у меня на руке нет — только пульс) уставился на меня, осознав, что искомого на земле нет.
— Китнисс, отдай нож, — интонации такие… сердито-кровожадные… очень нетипичные для Пита.
— Какой нож?
Игра в дурочку (хотя, какая к ёжику игра? По мне так я самая натуральная дура, если не пытаюсь держать в уздцах присущее мне чувство юмора, в таком-то месте…) прекратилась быстрее, чем началась, потому как предательница-ветровка не возжелала оправдать возложенную на неё ответственность и прогнулась под весом ножа.
Пришлось разочарованно сцепить зубы и попятится назад.
— Китнисс, нож, — надавил парень и тоже начал двигаться в ту же сторону, что и я, пытаясь надавить на совесть, или что-то другое, удаленное заместо аппендикса ещё в раннем детстве, своими до ледяного холодка, бродящего по ключице, незнакомыми глазами. Я и так плохо знала настоящего Пита, а этого парня, который смотрел на меня как… ааа… у меня отключилась фабрика сравнительных образов… могу сказать одно — приятных чувств он не вызывал. Но вместо вполне ожидаемого страха или хотя бы опасения, вспыхнули злость и упорство, спровоцированные искоркой сомнения: неужели это, все-таки была игра? .. В конце концов, я же не Китнисс, с какой стати ему в меня влюбляться? Любовь… Что есть любовь? Мда… время для философских размышлений я выбрала не самое удачное… — Нож дай, немедленно!
— Да у вас там этих ножей — хоть заколись, хоть зарежься! Твои дружки дадут тебе новый, если скажешь, что на тебя напала какая-нибудь… — блин, кто же тут водится? — генномодифицированная… — эм… — саблезубая… — уу… — бешеная… — и… — облезлая… - кто? — белка!
Оу… Если я выживу, то надо будет устроить пышные поминки по моей бедной фантазии.
— Генномодифицированная. Саблезубая. Бешеная. Облезлая. Белка? — каждое слово — плевок, разъедающий ребра и проникающий в сердце. Вроде же ничего такого не сказал, но мне так плохо стало, что… В общем, гадость эта любовь, однозначно — гадость.
Сделала ещё один шаг назад и уперлась спиной во что-то… или в кого-то? Цепенею, перебирая в уме всех, кто может оказаться сзади —
Единственное, что пришло в мой загнанный в угол мозг, это выдавить еле слышно:
— А я ведь… могу тебя убить…
Парень отстраняется, но не из опасения, об этом явно свидетельствовала снисходительная усмешка.
Что?! Думает, что я не смогу? Что у меня не хватит сил его… его…
— Аррр… — вместе с рыком и мысленным восклицанием: «Подавись!» из рук вырывается оружие, мгновением позже впившееся в землю так глубоко, что видна остаётся только рукоятка.
Не поднимая глаз, не желая видеть ни его глаза, ни его выражение лица, я подошла к остывшим углям и подобрала свои вещи. Уйти мне не дали. Нет, Пит не схватил меня, не приставил нож к горлу, ничего подобного, просто я все-таки невольно бросила на него взгляд и увидела статую, под которую так и захотелось повесить табличку «Ошарашенные. Продолжение. Долгопят нервно курит в сторонке».
— Что-то не так?
Я конечно могу назвать сотню-другую вещей, которые идут не так, но в данный момент все-таки хочется услышать мнение Пита.
— Просто… это… я… но… и… — он растерянно замолчал, понимая, что его попытки сказать нечто вразумительное становятся все не удачнее, но собрался с силами и все-таки выговорил. — Я все-таки думал, что ты…
Тут он опять замолчал, давая мне шанс додумать самой.
— Что я? .. Что я люблю тебя? .. – Что?! — Убью тебя… — Аааааа… — Убью. Я хотела сказать убью! Я не… — Я зажмурилась и для верности закрыла лицо руками, чтобы Пит не увидел ни моих пылающих щёк, не уловил ни капли моих мыслей, в которых в разные стороны бегали ёжики и тараканы, бегали и сталкивались, не забывая пискляво голосить: «Дубль два! Дайте нам второй дубль!!» Только это ни капельки не помогало, лишь ещё больше убеждало меня в том, что мой рот — это оружие массового поражения в руках пресловутого закона её величества Подлости.
— Ты? ..
— Неважно, — отрезала я, отрывая руки от весьма нездорового румянца, но отведя глаза в сторону, тем более там такая интересная… камень… мда…
— Этот нож — мой план Б, — неожиданно сказал он, завладев тем самым моим вниманием. — на случай, если что-то пойдет не так. Они про него не знают.
— Зачем ждать пока что-то пойдёт не так? — пока кому-то излишне героическому не распорют ногу? — Не проще уйти сейчас?
— Ты же…
— Женишок! — где-то близко, через чур близко.
— Прячься, — прошептал Пит. А то без него бы никто не догадался…
Как там говориться? Сказать, что я скрылась в кустах за секунду до того, как из кустов на противоположной стороне поляны появился Катон — это не сказать ничего. Ну да… как-то так… И любой нормальный человек поспешил бы смыться куда подальше, но я же из тех людей, которым во времена Варвары с базара оторвали бы не только нос, но и остальные немаловажные части тела, голову, например…
— Ты где застрял? — перекошенное лицо вызывает у меня желание плюнуть в эту чрезмерно наглую и ожесточенную рожу. Вот в фильме такой симпатичный парень играл, мне его даже под конец жалко стало, когда он стоял на краю рога изобилия весь в крови, чуть не плача, а этот… не вызывает ни единой светлой мысли.