Тульповод
Шрифт:
И только теперь он осознал, во что ввязался. Он ошибался. Это была не игра. Паника начала сменяться настоящим ужасом, когда он понял: эта процедура может сломать его, превратить в шизофреника или в овощ. Может, так было с каждым из тех, чьи имена он видел в переданных ему досье. Может, эти судьбы — действительно не исключения, а правило, как его и предупреждали.
Михаилу на голову надели рамку с ободом, фиксированную на затылке. Параллельно из модульного кейса извлекли нейронабор — портативный когнитограф.
На экране напротив замелькали лица: Анна,
Закадровый голос, отстранённый и нейтральный, читал глаголы: — «предал», «спрятал», «знал», «скрывает», «боится», «помнит».
Периодически он произносил имя: — «Михаил».
Это сочетание слов и образов вызывало у Михаила лавину ассоциаций. И каждый всплеск активности мозг транслировал в когнитограф. Его мысли отображались в виде проекционных визуализаций и ключевых фраз на прозрачном дисплее.
Всё, что он думал, воображал, не хотел думать или пытался подавить, отражалось на экране — визуально или как текстовая транскрипция внутреннего диалога и эмоциональных реакций.
Он пытался сопротивляться, влиять на сюжет своего полусна, но ничего не выходило. Голос за кадром звучал, как хлыст, рассекая сознание. В ушах у него застрял неприятный визг — возможно, существовавший только в его голове. Он не мог сосредоточиться, не мог направить поток мыслей. Всё было как в зыбком кошмаре, где страхи приобретают форму, а попытка вырваться лишь усугубляет ловушку.
В голове начала нарастать боль. Словно нейронные связи, разрываясь, искрили изнутри. Михаил чувствовал, как его разум теряет целостность, как паника снова уступает место пустоте. И в этой пустоте он больше не был собой — только набором сигналов, откликов, смысловых резонансов, собранных для чужого анализа.
Спустя час его молчаливые мучители знали всё, что вызывало в нём устойчивый ассоциативный ряд. Остальное можно было легко достроить.
— Спасибо за сотрудничество, — без эмоций произнёс один из ассистентов, потрепав Михаила по щеке, словно собаку.
Неизвестные спокойно свернули аппаратуру, отсоединили крепления, развязали Михаила и, не оборачиваясь, покинули комнату.
Михаил остался один. Он думал о Линь, о своих коллегах. Неужели всех их подвергли той же процедуре?
Он попытался подняться, но тело не слушалось. Он упал на пол, лицом вниз. Изо рта текла слюна, из носа — сопли. Он не мог вытереться, не мог даже пошевелиться. Ему оставалось только лежать, дрожать и плакать.
Никто не вошёл. Никто не помог. Тело подёргивалось в мелких судорогах. Разум и тело всё ещё пытались сопротивляться — беспорядочно, инстинктивно, без надежды.
Постепенно он начал приходить в себя. Щека ощущала холод пола, конечности затекли и дрожали. Михаил с трудом перевернулся, опёрся на край стула, подтянулся и сел, тяжело дыша. Затем он поднял взгляд на камеру в углу комнаты и, криво усмехнувшись, отдал в её сторону ироничное приветствие — короткую честь, как бы празднуя свою маленькую, но выстраданную победу.
Ему были странны собственные
Прошло несколько минут, прежде чем утих его бессвязный внутренний диалог. Попытки окончательно взять под контроль тело увенчались успехом — и тогда до него дошла простая, почти гротескная мысль, от которой он неожиданно расхохотался.
— Меня просто знатно трахнули, — проговорил он вслух, задыхаясь от истеричного смеха. — Трахнули мозг, трахнули тело и бросили, как собаку, зализывать раны.
Вот где связь. Вот почему всё спуталось. Анна. Лилит. Скалин. Мэтью. Всё.
Потом он ужаснулся своим мыслям. Но смех не прекращался — истерика не отпускала. Ему начинало казаться, что эти мысли ему внушили. Что пока его «читали», одновременно встраивали образы, искажали чувства. Этот голос — он был не просто диктором. Он был шёпотом внутри.
Он не мог понять: любит он или ненавидит всё, что ему показали. Мысли метались между лояльностью и отвращением, воспоминаниями и болью. Он матерился в стену, в стол, в стул, в пустоту — выкрикивая бессвязные маты, не сдерживая ни голоса, ни слюны.
И только когда проклятия иссякли, когда голос внутри замолчал, когда тело затихло — к нему вернулась полная ясность. И контроль.
В комнату вошёл человек, которого Михаил узнал — член Комитета по этике. От этой иронии захотелось засмеяться: после всего, что произошло, комимтет по Этике - какая ирония. Но взгляд комитетчика был сочувствующим, хоть и сдержанным. Он сел напротив и поставил на стол лоток с едой и бутылку воды.
— Поешьте. Это поможет.
Михаил, не произнося ни слова, медленно кивнул.
— Сочувствую. Я вас предупреждал, — сказал он спокойно.
— Предупреждали — значит, знали. Знали и об этих тоже? — Михаил кивнул в сторону двери, имея в виду тех, кто только что покинул комнату.
— И вы много чего знали, — отозвался собеседник. — Но молчали. Так вот и я молчу. Система перемалывает людей с молчаливого согласия большинства. Всегда так было. Всегда так будет.
— Ммм, — потянул Михаил, разминая челюсть. — А что же цивилизация? Всё та же диктатура, только технологичная?
— Вы и правда хотите вот прямо сейчас пофилософствовать? — спросил комитетчик без насмешки, но с усталостью.
— Категорически нет, — отчеканил Михаил, чётко разделяя слоги, сдерживая головную боль.
— Тогда к делу, — коротко кивнул собеседник. — Здесь ваши показания касательно несанкционированной работы Института по изучению когнитивных искажений, возникающих в результате применения новых нейролинк-технологий. Все участники единогласно подтверждают превышение полномочий со стороны персонала Института. Причиной названа дезинформация — якобы одобрение протоколов Комитетом по этике и другими структурами.