Тульповод
Шрифт:
Он замедлил шаг. В голове вспыхнула мысль: нужно подняться туда. Хоть на немного. Он обернулся к остальным и предложил: «Я хочу зайти в храм. Встретимся в деревне». Но Линь строго посмотрела на небо: — Погода портится. В горах это может быть смертельно. Анна нахмурилась. Лилит промолчала. Только Мэтью кивнул: — Ладно. Встретимся позже. Не задерживайся и буть осторожен.
Михаил свернул. Снег валил стеной, ветер рвал одежду, но он шёл — упрямо, почти азартно. Иногда обгонял даже монахов и паломников, карабкавшихся по тропе. Колени промокли, лицо резал холод, но это было... правильно. Это было — куда.
Наконец он добрался до храма, который при приблежении оказался соразмерен замку и был врезан
К стеклу начали подходить туристы. Сначала они просто рассматривали зал, потом стали пытаться открыть дверь. Кто-то осторожно нажимал на стекло, кто-то начинал теребить край рамы. Затем один из них, не выдержав, толкнул стекло плечом, другой — ударил ладонью. Михаил наблюдал за этим молча, сдержанно, но внутри чувствовал отвращение. Он не знал, почему, но видел в них что-то постыдное — будто они не понимали, куда попали, и тем самым разрушали тишину.
Он знал, что это сон. Знал, что эти люди — проекция. И всё же не мог освободиться от чувства, что они нарушают границу. Лишённые меры, приличия, такта. Он осуждал их, хоть и знал, что осуждает самого себя.
Туристов становилось всё больше, и их действия становились всё агрессивнее. Кто-то уже пинал стекло, кто-то бил по нему кулаками. Несколько человек начали разбегаться и врезаться в прозрачную перегородку всем телом, будто веря, что если приложить достаточно силы — она треснет. Михаил продолжал стоять, но сам не заметил, как тоже начал стучать по стеклу. Сначала неуверенно — один удар, потом другой. Затем сильнее. Он бил ладонью, плечом, и в какой-то момент начал специально и осознанно синхронизировать удары с другими — ловя ритм, пытаясь поймать момент, когда стекло дрогнет. Внутри него нарастал странный азарт — как будто в этом действии было что-то правильное. Он не понимал, зачем, но не мог остановиться.
И вот стекло дало трещину. Один за другим удары слились в единую вибрацию, и в следующую секунду перегородка лопнула с сухим хрустом. Толпа, навалившаяся на неё всем весом, провалилась внутрь молельной комнаты. Люди кричали, падали, сбивали друг друга с ног, оставляя на полу снежную грязь и острые осколки. Михаил оказался внутри вместе с ними.
И тут ударил гонг. Огромный, медный, висящий на дальней стене комнаты, он дрогнул и сам собою издал звук — без касания, без малейшего видимого воздействия. Это был не просто удар. Это была звуковая волна невероятной мощи. Но её сила была не в громкости и не в мелодии. Это была мощь проницательности. Она проходила сквозь тело, заставляя внутренности вибрировать в такт. Воздух загустел, и всё вокруг будто дрогнуло от одного только резонанса.
Все, кто был в комнате, вдруг вспорхнули над полом — словно в невесомости. Михаил почувствовал, как его душа отделяется от тела. Он осознал это в тот самый момент, когда увидел себя — настоящего Михаила — парящего над самим собой, лежащим в постели. Его захлестнула волна неземного блаженства, ощущения полного единения всего со всем, всеохватывающей заботы и любви. Но это чувство пугало его. В этой безмерной нежности, в абсолютном принятии он начинал терять себя — своё «я». Его тень,
Михаил испугался этого чувства растворения — полного слияния с безграничным. Он вздрогнул, словно подхваченный внутренним импульсом, и проснулся. Момент возвращения в тело был кратким, но ощущался долгим: вялотекущий, как медленное течение времени в другой, параллельной реальности. Сознание входило в плоть не сразу, и Михаил, ещё не открыв глаз, знал: он вернулся. Но не весь.
Последующие дни Михаил был наполнен энергией жизни, с удивительным спокойствием и позитивным настроем. Его не покидало ощущение, что что-то сдвинулось. При этом он много думал о смерти — точнее, о страхе смерти. Он вспоминал Мэтью и те мотивы, что толкнули его на создание альтернативной Аллиенты. Словно он пытался создать её как тень прежней — только наоборот. Не чтобы управлять, а чтобы предупредить. Не чтобы контролировать, а чтобы дать шанс. Страх исчезновения, как будто, заставил Мэтью проектировать новую реальность. И теперь, когда Михаил впервые за долгое время почувствовал себя живым, он начал понимать — возможно, именно этот страх и делает человека способным изменить мир.
Но время шло, и ничего не происходило. Михаил чувствовал, как накопившаяся в нём энергия не находит выхода. Он не знал, куда её направить — и это начинало изматывать. В какой-то момент он вспомнил о Линь Хань и решился выйти на контакт, используя оставленный ей адрес. Он не знал, найдёт ли её, но нуждался в ком-то, кто был бы связан с тем прошлым, которое он всё ещё не мог отпустить.
Определённо, Анна обладала исключительными экстрасенсорными способностями. Она всегда тонко чувствовала настроение Михаила, улавливая мельчайшие детали, десятикратно резонируя каждый его эмоциональный всплеск и возвращая всё обратно — в виде обвинений в ущербе, нанесённом её чувствам. Сомнения, мелкие обиды, попытки сделать что-то по-своему со стороны Михаила превращались в катастрофы. Это была изящная и почти незаметная форма контроля — столь скрытая, что осознать её Михаил смог лишь теперь. Стоило ему только решить встретиться с Линь, как Анна, депрессивная и отстранённая в последние недели, вдруг оживилась.
Но Михаил больше не хотел играть в эту игру. Он хотел обратно — в свой храм, в тот единственный внутренний центр, что остался у него. Он хотел обратно — в Институт, что бы ни ждало его в конце пути.
Он приехал по адресу, оставленному ему Линь. Но, чтобы не привести за собой возможный хвост, он выбрал для конечной остановки такси соседний квартал. Он шёл пешком, время от времени оглядываясь и проверяя, не следит ли за ним кто-нибудь. Ничего подозрительного не было. Но это ничего не значило. В мире, где за человеком могли наблюдать с высоты нескольких километров дроны размером с мелкую птицу, или где в крови могли циркулировать нанобактерии, оставляющие химический след, Михаил не чувствовал себя уверенно. Он знал — даже если за ним не следят сейчас, кто-то, когда-то, сможет отмотать след назад. Но всё равно — он шёл.
Адрес располагался в квартале полуотказников — людей, живущих внутри системы, но по своим правилам. Их культура напоминала странную смесь киберпанка и движения хиппи: разноцветные интерфейсы, асимметричная одежда, нарочитая техноэклектика в архитектуре. Такие люди были отражением диалектического симбиоза. С одной стороны — противники официальной структуры, часто занятые серой или даже откровенно противозаконной деятельностью. С другой — пользователи всех технологических благ нового мира. Они ха?али устройства, строили автономные сети, обменивались данными через даркнет и жили в мире криптовалют, а не гейтсов.