Тульповод
Шрифт:
— Ммм... — снова протянул Михаил. — И кто же всех ввёл в это заблуждение?
— Мэтью Беван, известный в хакерском мире под ником Мэрлин, и группа его сообщников, чьи личности ещё предстоит установить, взломали Лилит, а также часть устройств сотрудников местной администрации и использовали доступ к этим устройствам для шантажа и манипуляций, с целью отмывания средств через субсидии и гранты. Параллельно, по оперативным данным, они проводили запрещённые исследования по отработке методов взлома с применением когнитивных технологий.
—
— А как же всё, что здесь произошло? И вообще?
— А что произошло? Я провёл дознание. Вы дали показания и согласились сотрудничать. Вам осталось поставить подпись — здесь и здесь. «С моих слов записано верно», и всё такое. Вот форма. Справитесь?
— Справлюсь.
— Вот и отлично. Приятного аппетита.
С этими словами Сафронов оставил Михаилу бумаги и вышел из комнаты, стараясь не смущать его во время еды, потому что руки у Михаила всё ещё едва заметно дрожали.
Вернувшись домой, Михаил три дня почти не выходил из дома. Он читал и смотрел новости, подключаясь к множеству каналов и прося Софию собирать всё, что касалось скандалов и расследований в области безопасности искусственного интеллекта. Но в мире будто ничего не происходило.
Отключение всех роботов и полная очистка их памяти в районе, прилегающем к Институту, упоминалось лишь вскользь — в нескольких местных пабликах. Это преподносилось как незначительная авария: дескать, боевой дрон столкнулся с гражданским в частном секторе, в результате чего произошёл сбой в сетях. Инцидент подавался в контексте регулирования воздушного движения и важности создания единых протоколов для частных дронов и локальных авиатрасс.
Михаил не находил себе места. Отголоски того, что случилось с ним, с Линь, с Институтом, просто исчезли из медиаполя. Будто этого не было. Или будто это не должно было существовать.
Выйти на связь с кем-либо или найти кого-то не представлялось возможным. На Михаиле был трекер и прямой запрет вступать в контакт с коллегами. Не то чтобы это имело законную основу — никто формально не мог лишить его общения. Но он понимал: с такими вещами лучше не шутить. В этой игре не осталось места для наивности.
Спустя три дня началась подготовка к закрытым слушаниям. Разные ведомства задавали одни и те же вопросы — снова и снова. Было несколько очных ставок, и Михаил видел почти всех, кто имел отношение к Институту. Почти всех.
Не было Мэтью — он по-прежнему числился в розыске. Не было и Яны с Власовым, хотя их имена звучали в допросах. А вот Скалин будто растворился: не упоминался в протоколах, не фигурировал в отчётах. Даже его робот, в
В результате каждый участник слушаний был вынужден додумывать детали на ходу. Пока, с помощью наводящих вопросов следователей, показания у всех чудесным образом не начали сходиться.
Всё это длилось целую зиму. Весной начались сами слушания — скучные, ненужные, насквозь официозные. Изолированный в своём доме, Михаил наблюдал тайную игру, читая и слушая всё, что касалось темы.
С началом слушаний информация просочилась в СМИ. Начали циркулировать теории заговора, далёкие от реальности. Правда и ложь перемешивались. Деятельность Института представляли то как псевдонаучную секту отказников, стремящихся достучаться до бога, то как агентурную сеть стран отказа, то как террористический кружок фанатиков. Смотреть на это было невыносимо — как и слушать бессмысленные заседания.
Политики и чиновники обсуждали всё — от нейтронной бомбы до парапсихологических отклонений и сбоев Аллиенты. Но деликатно обходили главный вопрос: что будет с технологией. И с её носителями.
Результаты работы Института мягко игнорировались. Затем была сформирована независимая комиссия из трёх учёных, которые, изучив представленные улики и материалы слушаний, пришли к выводу: Институт не достиг каких-либо значимых результатов в изучении феномена тульповодства. На основании этого заключения вопрос был официально закрыт. Без обсуждений. Без апелляций. Просто зачёркнут — как несуществующий.
Суть всех последующих слушаний теперь сводилась к одному: следует ли перезагрузить Аллиенту. Михаил чётко различал, кто из членов комиссии принадлежал к какому из домов. Несмотря на то что в обсуждении участвовали и правительственные чиновники, и военные, и гражданские эксперты, линия фронта проходила не по ведомственной принадлежности, а по идеологическим ориентирам, что почти дословно совпадало с корпоративной и политической конъюнктурой.
Это было Михаилу отвратительно. Всё происходящее выглядело как симулякр обсуждения. Решения давно приняты. Вопрос — лишь в том, кто получит контроль над их реализацией.
Как и предсказывал Мэтью, Аллиенту планировалось отключить с целью перезапуска и изменения протокола. К лету комиссия утвердила соответствующее заключение. К осени должна была быть сформирована дорожная карта изменений, а новый год начался бы с масштабного перезапуска.
По своим последствиям всё происходящее было соразмерно изменению Конституции. Но в СМИ это подавалось как незначительный апгрейд — «обновление, соответствующее вызовам современной математической этики».
Шум вокруг Института постепенно утих. Теории заговора рассосались. Общество смирилось с грядущими переменами. Михаил чувствовал, как над его страной и миром сгущается тьма политического заговора — скрытая, уверенная в своей безнаказанности.