Туннель
Шрифт:
После небольшой паузы он начал совершенно невинно:
– Вы обязались построить туннель в пятнадцать лет, другими словами – по истечении пятнадцати лет пустить первые поезда?
Аллан. Да!
Доктор Сеймур спросил, словно между прочим, бросая укоризненный взор на публику:
– Были ли вы убеждены в том, что кончите строительство в назначенный срок?
Все ждали, что Аллан ответит на этот вопрос утвердительно. Но он этого не сделал. Его четырех защитников чуть не хватил удар от ошибки, которую допустил Аллан: он сказал правду.
Аллан ответил:
– Убежден я не был, но надеялся при
Доктор Сеймур. Вы рассчитывали на эти благоприятные условия?
Аллан. Я, конечно, имел в виду возможность тех или иных затруднений. Могло случиться, что строительство затянулось бы на два или три года.
Доктор Сеймур. Значит, вы были убеждены, что не закончите строительство в пятнадцать лет?
Аллан. Этого я не говорил. Я сказал, что надеялся закончить его, если все пойдет благополучно.
Доктор Сеймур. Вы назначили пятнадцатилетний срок, чтобы легче провести свой проект?
Аллан. Да!
(Защитники помертвели.)
Доктор Сеймур. Ваша правдивость делает вам честь, господин Аллан!
Мак сказал правду и должен был испытать на себе последствия этого.
Доктор Сеймур начал свое summing-up. [87] Он говорил с двух часов дня до двух часов ночи. Дамы, бледневшие от гнева, если им приходилось ждать в магазине лишних пять минут, высидели до конца. Он развернул всю жуткую панораму бедствий, которые туннель принес миру: катастрофу, забастовку, банкротство. Он утверждал, что двух таких человек, как Мак Аллан, довольно, чтобы подорвать экономику всего мира. Аллан изумленно посмотрел на него.
87
Резюме (англ.)
На следующий день в девять утра начались речи защитников, продолжавшиеся до поздней ночи. Защитники распластывались на столе и гладили присяжных под подбородком…
Настал день величайшего напряжения. Тысячи людей теснились вокруг здания суда. Каждый из них потерял из-за Аллана по двадцать, по сто, по тысяче долларов. Они требовали жертвы, и они ее получили.
Присяжные заседатели не осмелились отрицать вину Аллана. Они не хотели быть взорванными динамитной бомбой или пронзенными пулей на лестнице своего дома. Они признали Аллана виновным в том, что он сознательно ввел в заблуждение публику, короче говоря – в обмане. Опять не хватало бесславно окончившего свои дни С. Вульфа, чье рукопожатие оставляло золотой след.
Приговор суда гласил: шесть лет и три месяца тюремного заключения.
Это был один из тех американских приговоров, которых не может постигнуть Европа. Он был вынесен под давлением народа. Сыграли свою роль политические мотивы, положение в стране. Предстояли выборы, и республиканское правительство хотело задобрить демократическую партию. Аллан спокойно выслушал приговор и тотчас же подал апелляционную жалобу.
Зато аудитория несколько минут пребывала в полном оцепенении.
Но вот раздался возмущенный дрожащий женский голос:
– В Соединенных Штатах нет больше справедливости! Судьи и присяжные подкуплены пароходными компаниями!
Это была Этель Ллойд. Ее замечание стоило ей некоторой суммы, не считая десяти тысяч долларов, уплаченных адвокатам. И когда во время разбора ее дела,
– Я еще что-нибудь должна? – спросила она.
– Нет, благодарю вас, – ответил чиновник и унес перчатки.
Но когда подошло время и Этель должна была отправиться за решетку, это пришлось ей не по вкусу. Три дня jail? No, Sir! [88] Она удрала на своей яхте «Золотая рыбка» и крейсировала в двадцати милях от берега, где никто не мог ее тронуть. Ежечасно она разговаривала с отцом по беспроволочному телеграфу. Радиостанции редакций газет перехватывали все разговоры, и Нью-Йорк целую неделю забавлялся ими. Старик хохотал до слез над проделками своей дочери и обожал ее еще больше. Но так как он не мог жить без Этель, он попросил ее, наконец, вернуться. Ему, мол, нездоровится. Тотчас Этель повернула нос «Золотой рыбки» к Нью-Йорку и тут сразу же попала в руки правосудия.
88
Тюрьмы? Нет, сэр! (англ.)
Этель отсидела три дня, и газеты считали часы до ее освобождения. Этель вышла на свободу смеясь, была встречена целым роем автомобилей и торжественно доставлена домой.
Тем временем Аллан сидел в государственной тюрьме Атланты. Он не терял бодрости, так как решение суда не принял всерьез.
В июне начался пересмотр дела. Огромный процесс развернулся снова во всех деталях. Но приговор был оставлен в силе, Аллана опять отвезли в тюрьму.
Дело Аллана пошло в верховный суд. И три месяца спустя процесс возобновился в третий раз. Теперь положение стало серьезней. Для Аллана это был вопрос жизни.
Финансовый кризис тем временем смягчился. Торговля, транспорт, промышленность начали оживать. Народ утратил свою фанатическую ненависть. По многим признакам было видно, что кто-то хлопочет по делу Аллана. Утверждали, что это действует Этель Ллойд. В газетах печатались статьи, написанные в более благоприятных тонах. Состав присяжных был теперь совсем иной.
Вид Аллана, когда он предстал перед верховным судом, поразил всех. Лицо его было бледного, нездорового цвета, лоб изрезан глубокими складками, которые не разглаживались даже когда он говорил. Виски его поседели, и он сильно похудел. В глазах погас блеск. Иногда казалось, что он ко всему безучастен.
Волнения последних месяцев не могли сокрушить Аллана, но тюрьма подорвала его здоровье. Такой человек, как Аллан, оторванный от жизни и деятельности, должен был погибнуть, как машина, которая приходит в негодность от длительного бездействия. Он стал беспокоен и плохо спал. Его терзали кошмары, и утром он поднимался измученный. Туннель преследовал его ужасами. Во сне он слышал грохот, в штольни врывалось море, и тысячи людей, как тонущие животные, уносились к устьям туннеля. Туннель всасывал все, как воронка: он поглощал мастерские и дома, Туннельный город соскальзывал в пропасть. Пароходы, вода, земля… Нью-Йорк клонился и оседал. Нью-Йорк пылал, как факел, и он, Аллан, спасался по крышам плавящегося города. Он видел С. Вульфа, разрезанного на три части, и каждая из них жила и молила его о пощаде.