Твоя... Ваша... Навеки

Кириллова Наталья Юрьевна

Я с немалым изумлением узнаю, что брат успел стать героем сплетен не только из-за свежеприобретенной невесты. Мне охотно и в деталях пересказывают, что Эван ни с того ни с сего набросился на честного господина Гериберта Норвилла, известного на весь Лилат торговца живым товаром, ударил того — и в подтверждение мне предлагают разыскать самого господина Норвилла, дабы лично засвидетельствовать наличие разбитой губы, — и, даже не удосужившись извиниться, ушел в обществе своей рыжеволосой невесты-провинциалки. Лилатские почтенные матроны сочувственно смотрят на меня, неодобрительно качают головами и роняют будто вскользь, что, дескать, чего еще ожидать от волка и человека со столь

низким происхождением и замашками грубияна и забияки. Затем, словно спохватившись, дамы начинают наперебой уверять меня, как мне повезло с матерью, да будут воды Вечной реки тихими для нее, как хорошо, что она воспитала единственную дочь истинной леди, не чета сыну, перенявшему плебейские манеры своего батюшки. Я улыбаюсь женщинам натянуто, через силу, понимая прекрасно, что едва я отвернусь и отойду подальше, как они с не меньшим энтузиазмом начнут обсуждать меня. К счастью, за танцами и беседами проходит время, даже больше получаса, и мы можем покинуть бал. Эван и Тесса, как ни странно, и тут успевают опередить нас, уехав раньше. Финис остается, я чую его, насколько это возможно в душном, переполненном запахами разных людей и нелюдей зале, однако к нам он не приближается, даже на глаза не показывается, держится в тени. Что же, раз Эван уехал, не сделав мне выговор, не упрекнув и ничего не сказав инкубам, значит, этот вечер мой.

Наш.

И вся ночь.

Мы действительно долго катаемся по городу на мобиле Байрона, серебристо-стальном, с открывающимся верхом. Я так давно не видела ночного Лилата, что любуюсь им, будто в первый раз. Рассматриваю освещенные улицы, полные народу, яркие вывески заведений, работающих до рассвете, слушаю голоса, не разделяя их на отдельные, музыку, доносящуюся из клубов и ресторанов, рокот других мобилей. Впитываю ощущение жизни этого города, странной, диковатой, совершенно безумной в порождение и удовлетворении самых низменных желаний его обитателей и одновременно холодной, расчетливой, как у всякого хорошего дельца. Вся моя жизнь до сего момента прошла в стенах Лилата — я родилась и выросла в Верхнем городе, провела тяжелые, страшные годы ранней юности в Нижнем и благодаря упорству и труду Эвана смогла вернуться в Верхний. Вернуться молодой, красивой, уверенной в себе, не сломленной ударами судьбы, не истрепанной Нижним городом, будто коврик собакой.

Была ли я счастлива здесь?

Была.

Когда-то давно, при жизни родителей.

А ныне я и сама не знаю в точности, чего хочу по-настоящему, что вновь сделало бы меня счастливой, не ждущей от судьбы подвоха, а от окружающего мира — предательства.

Мы перекусываем в одном из ночных ресторанчиков, а затем едем на канал, рассекающий Верхний город надвое. Байрон останавливает мобиль на просторной смотровой площадке, с самого края, подальше от другого транспорта, опускает верх, и мы просто сидим на заднем сиденье, встречаем рассвет. Наблюдаем, как светлеет небо, сбрасывая покров гаснущих городских огней, как поднимающееся солнце окутывает макушки деревьев парка на противоположном берегу слепящей белой каймой.

Это и странно, и удивительно. Мне казалось, волчица и дальше будет сходить с ума от близости обоих инкубов, изводить снедающим изнутри желанием, но нет, она успокоилась, словно убедившись в том, что мужчины здесь и никуда не денутся. Я не думаю о времени, о возвращении домой — едва ли Эвану понравится, что я отсутствовала всю ночь, пропадала невесть где в компании двоих инкубов. Знаю, что брат будет недоволен, что это эгоистично по отношению к нему, но пока мне все равно. Фраки и жилеты давно сняты и брошены на переднее сиденье, да и я, сказать по чести, еще в туалете ресторана тайком

распустила слишком тугую шнуровку корсета. Я сижу между инкубами и не без некоторой растерянности отмечаю не только собственную спокойную реакцию на мужчин, но и факт, что ни один из них не пытается прикоснуться ко мне, обнять.

— Сегодня можно поехать в театр, — предлагает вдруг Байрон.

— Тетушка настойчиво приглашает меня на этот свой пикник, — морщится Арсенио.

— Пикник у Лизетты — это, к сожалению, без меня. Но вам будет полезно его посетить.

— Зачем? — настораживаюсь я.

— Если Арсенио представит тебя своей невестой перед леди Дэлгас, то это будет равносильно объявлению о помолвке, — поясняет Байрон.

— О да, — усмехается Арсенио. — К вечеру об этом событии станет известно половине лилатской аристократии как минимум.

— И Эвану нечего будет возразить.

— И мне тоже, — добавляю я. — Ловко же вы меня окрутили.

— Рианн, только не начинай снова, — Арсенио возводит мученический взор к бледному голубому небу над нами.

— Рианн, тебя никто не окручивает и не окучивает, — возражает Байрон с терпением, которому я, признаться, начинаю завидовать. — А если бы и хотели, то поступили бы проще и бесчестнее: вполне достаточно было оставить тебя наедине с Арсенио… на несколько минут, а затем позволить твоему брату… и желательно кому-нибудь еще… для надежности, так сказать, обнаружить ваш в момент пикантный и недвусмысленный, но при том не слишком… поздно.

Обо всем прочем позаботились бы природа твоя и наша, принципы Эвана и правила хорошего, хм-м, тона.

Предписывающие в таких случаях жениться немедля.

— И вы бы пошли на подобное?

— Нет, конечно, — отрицает Арсенио.

— А в ту нишу ты меня поволок сугубо по велению души?

— Я бы не сказал, что прямо по велению души…

— Прости его, Рианн, — советует Байрон. — Арсенио просто-напросто немного не хватает терпения, но за отсутствие злого умысла я могу поручиться.

А я — нет. Не уверена, что к сексуальному желанию инкуба действительно не примешивалась толика расчета, стремления скомпрометировать меня, тем самым ускорив события. Тем более он этого даже не отрицал, и кто тогда подтвердит, шутил ли Арсенио или и впрямь имел твердое намерение соблазнить меня на глазах гостей Огденов?

— Если мы сейчас позволим себе лишнего в отношении тебя, то ты же потом и замучаешь нас попреками и обвинениями, — продолжает Байрон. — Будешь говорить, что ты тут не при чем, что во всем виновато полнолуние, что мы бессовестно воспользовались твоим состоянием.

— Плешь прогрызешь в байроновской шевелюре, — замечает Арсенио меланхоличным тоном. — Знаешь, как он ее обожает, холит и лелеет? Не каждая девушка столько внимания своим волосам уделяет, сколько он.

— Правда? — я бросаю любопытный взгляд на густые золотисто-каштановые волосы, чуть вьющиеся, уложенные прядка к прядке, даже сейчас казавшиеся лишь самую малость растрепанными, в то время как моя прическа давно уже потеряла всякий пристойный вид, а Арсенио, похоже, и вовсе постоянно ходит небрежно взлохмаченным, словно причесывается раз в день, с утра.

— Истинная, — серьезно заверяет Арсенио. — Он салон красоты посещает. Укладка, маникюр, эпиляция и что там еще бывает.

— И что тут такого? — терпение Байрона испаряется разом, уступая место искреннему возмущению, выражению оскорбленной невинности в зеленых глазах, и я не могу удержаться от улыбки. — Помимо всего прочего, это моя профессиональная обязанность — хорошо выглядеть.

— Ты же теперь безработный, забыл?

— Да иди ты, — отмахивается Байрон и отворачивается от нас.