Ты моя одержимость

Ангелос Валерия

Каждое слово - новый толчок. Рывок вперед. Вхожу до предела. Выгибаю твое тело. Оборачиваю вокруг себя и трахаю.

Ты стонешь. Всхлипываешь. Кричишь. Дрожишь и разбиваешься в моих руках, на части раскалываешься. Ногтями царапаешь плечи, раздираешь кожу до крови.

Да, черт раздери. Давай. Дари мне свой огонь. Страсть. Похоть. Любовь. Все твои эмоции хочу сожрать. И тебя саму заодно. Обглодать до костей, но сперва вылизать. Везде, даже в самых запретных местах. Все забрать. Без остатка.

Мой член растягивает тебя. Ходит как поршень. Яйца печет от ощущения того, как

сильно ты течешь на моем органе. Наливаюсь свинцом. Плавлюсь.

Мозг отрубается. В хер утекает.

Девочка моя. Какая же ты.

Моя, моя, моя.

Никогда не молился ни Богу, ни Дьяволу. Ждал, пока ты придешь. Только перед тобой я всегда на коленях. А как еще обращаться с идеальной женщиной? С той, что стала моей судьбой. Явилась и убила наповал. Единственным выстрелом.

– Тимур, - шепчешь.
– Тимур!

Вспыхиваешь и сгораешь. Ловишь ритм. Отвечаешь на мои толчки. Содрогаешься и застываешь. Но я чувствую твою дрожь. Там. Внутри. Тугие стенки сдавливают хер гораздо сильнее и крепче. Выдаивают.

– Ты первая, Вероника, - бросаю я.

Закрываю твой рот поцелуем. Шлепаю по заднице. Сочно. Смачно. Так, что вода выплескивается.

Ты кончаешь. Раскалываешься и дико сокращаешься на моем члене. Трепещешь. Лихорадочно. Мелко. Сладко. Пронизываешь своей горячей дрожью насквозь. Простреливаешь бешеным напряжением.

Я разряжаюсь на твоем последнем спазме. Заполняю твое тело семенем. Помечаю собой так, что никакая вода не смоет.

Моя ты. Колдунья. Ведьма. Моя! Клянусь тебя оберегать. Горе тому, кто рискнет отобрать. Порву на кровавые лоскуты.

– Люблю... люблю тебя.

Проклятье. Мы выдаем это одновременно. Смотрим - глаза в глаза. Дышим друг другом. Пусть мир взрывается, мы так близко, что плевать на осколки.

Глава 27

Я понимаю, что надо вернуться в реальность, но момент нашего единения хочется растянуть до бесконечности. Тимур возносит меня до небес, доводит до исступления, погружает в блаженство. После такого падать на землю особенно больно.

Черт возьми. Почему я вышла из спальни? Почему не продолжила дремать в горячих объятиях любимого мужчины?

Глаза режет острая боль. Мои пальцы дрожат, и я чудом успеваю поставить стакан обратно на кухонный стол. После жаркой ночи получаю ледяной душ.

Я жалею, что выскользнула из постели, желая приготовить завтрак. Романтическое утро после первой брачной ночи. Попытка продлить наше пребывание в раю. Хотя я с трудом представляла, какое именно блюдо стану готовить, ведь кроме моих коронных блинов похвастаться нечем. Теперь же вообще замираю на месте, позабыв обо всех идеях.

В голове пусто. Тело колотит.

Кто мог оставить эту записку на кухне?

Я протягиваю руку вперед, намереваясь подхватить белый лист, изучить поближе, но в последний момент отказываюсь от своей затеи. Прозвучит глупо, но бумага кажется мне ядовитой. Стоит дотронуться - пропитаюсь отравой насквозь.

Всего пара фраз выведено черным шрифтом. Лаконичное послание.

«Беги. Он все знает. Он убьет тебя, как убил твою мать».

Я возвращаюсь в прошлое,

в день, когда узнала о гибели мамы. Слез не было. Сперва. Только дикий шок. Ледяной трепет разливался под кожей и сковывал стальными цепями. Но позже я разрыдалась, сжимала пулю, которая отняла жизнь моего самого близкого человека, и ощущала, как пылает ладонь, как безжалостно клеймит ее раскаленный свинец. Я и тогда не верила в историю про самоубийство, теперь же есть доказательство того, что все произошло совсем иначе. Не могла моя мама покончить с собой, еще и на подставной могиле отца. Она же знала: папа жив, ждала моего возвращения из Израиля. Она бы не бросила нас, не оставила.

Я невольно оглядываюсь по сторонам. Кухню убрали: посуда вымыта, столы начищены до блеска. Но по дороге я не встретила никого из прислуги. Идеальные сотрудники. Их никогда не видно, зато результаты работы очевидны.

Записку подложил либо слуга, либо охранник. Только как они узнали, когда я приду сюда? Как успели? Наблюдали по камерам? Выжидали?

– Думай, - шепчу я и судорожно выдыхаю, обнимаю себя руками, чтобы хоть немного успокоить нервы.

Первое послание гласило «Берегись. Он не должен узнать, что ты все вспомнила». Сейчас предупреждение носило гораздо более угрожающий характер.

Это точно не от Генерала. И проклятье, кажется, сообщение совсем не о Тимуре. Он не мог убить мою мать. Нет, нет. Это слишком.

Но может, тот чертов убийца и был насильником? Может, он очень близко? Дышит в спину, бесшумно подкрадывается сзади.

– Куда рванула?
– хриплый голос ударяет в затылок, а сильные руки обвиваются вокруг моей талии моментально изгоняя холод.

– Я хотела...
– начинаю и замолкаю.
– Не важно. Посмотри, на этот лист. Здесь очередная жуткая записка. И знаешь, я уверена, прослушку собирался организовать кто-то другой. Это послание сочетается с первым, продолжает тему.

– Я проверю камеры.

– Следы наверняка замели.

– Согласен, но проверить не помешает.

Он разворачивает меня лицом к себе, не разрывая объятия, наоборот, притягивает еще крепче, обдает чистым пламенем. А я ловлю себя на мысли о том, что совершенно не страшусь оскалившегося тигра на его мощном горле. Двоякое ощущение. В мрачных кадрах прошлого татуировка пугала до безумия. Но тут и теперь зверь как будто дает защиту, ограждает от настоящего зла.

– Когда погибла твоя мать?
– спрашивает Тимур.
– Нужна точная дата.

Я называю день, отвечаю на автомате, размышляя о другом. Гадаю, о ком именно идет речь в записке и откуда взялся друг с этими чертовыми предупреждениями.

– В этот день я провел первый бой в Америке, - говорит Тимур.

Я не сразу осознаю, к чему он произносит это, а когда до меня все-таки доходит, против воли вздрагиваю.

– Ты что, - нервно улыбаюсь.
– Я не подозреваю тебя в убийстве мамы. Это стало бы абсолютным безумием.

– Я знаю, но готов прояснить все до конца, - заявляет ровным тоном.
– Меня отправили в Штаты за боевые заслуги. Круто проявил себя на ринге, поэтому получил визу по блату. Сразу штамп бахнули и вперед.