Ты победил
Шрифт:
– Он здесь. Начинай другую!
Но не успел Сорго сменить мотив, как одна из стен лаза пошла трещинами и лопнула, словно ореховая скорлупа. Эгин, Сорго, Лагха и Авелир отскочили назад насколько могли далеко. И правильно сделали. Ибо спустя какой-то миг жвалы-захваты числом шесть показались в проломе, выискивая кем бы поживиться, а от фиолетового свечения бугорков на коже шардевкатрана в туннеле стало светло как в мрачный день лунного затмения.
– Сорго! – прошипел Лагха.
Но Сорго, к счастью, был по-прежнему увлечен искусством и ничем кроме искусства. Он припал на одно колено и вновь заиграл.
В
– Интересно, что он будет делать дальше, – дрожащим голосом спросил Эгин.
Дождавшись, пока шардевкатран выберется наверх целиком, Лагха ринулся за ним.
– Он ползет на север. Сорго, дальше! – потребовал Лагха, высунувший голову в ночь.
Таким приблизительно образом они изучили нрав и повадки шардевкатрана. А также и язык, на котором следует говорить с ним, чтобы быть правильно понятым. Тот язык, на котором отлично изъяснялась Люспена или, точнее, Стражница аютской Гиэннеры по имени Куна-им-Гир. Правда, к концу урока все, кроме Сорго, который был готов бренчать на каниойфамме хоть до утра, чувствовали себя вконец обессиленными.
– Ладно, играй отбой. Нашему шардевкатрану пора спать, – сказал наконец Авелир, обращаясь к Сорго, чья вдохновенная рожа была лучшим подтверждением волшебной силы искусства.
Эгин и Лагха переглянулись в крайнем облегчении, а их клинки, в ту ночь оставшиеся не у дел, были возвращены ножнам.
ГЛАВА 22. СОН ЭГИНА
После знакомства с шардевкатраном Эгин спал как убитый.
Для ночлега они облюбовали большой трапезный зал с двумя дверями. Возле них были выставлены в карауле по двое горцев. Остальные легли спать на расстеленных на полу шкурах. Спали бок о бок, словно солдаты в казармах.
Сорго и Лорма посапывали рядом, лежа спиной друг к другу, а между ними, словно драгоценнейшая драгоценность, покоилась невзрачная палка с единственной струной. Как граница, через которую не велят переступать приличия. Как напоминание о беспрецедентной по важности миссии. И как музыкальный инструмент, поющий любовь, разлуку и то, что между ними.
Эгину уже давно не снились сны. Ни хорошие, ни плохие. А потому, когда он увидел перед собой Авелира в едва различимом зеленоватом сиянии, Эгин был изрядно удивлен. «Вот те на!» – сказал себе Эгин. Сон был на удивление реалистичным, живым и свежим. Сон был вот каким.
– Нам следует поговорить с тобой, Эгин, – шепотом сказал Авелир и указал Эгину на выход из трапезного зала, где стояли на часах двое горцев.
Один из них старательно тер глаза, а другой накручивал на палец прядь волос, мечтательно запрокинув голову. Словом, каждый развлекался как мог. «Главное, чтобы носом не клевали», – подумал Эгин, под началом которого впервые была столь неотесанная армия. Впрочем, раньше
Они вышли на нависающий над задним двором балкон, оплетенный диким виноградом. Кислым и зеленым.
– Я буду внимателен, – пообещал Эгин и вопросительно воззрился на Авелира.
– Тогда слушай. Ты знаешь почти всю историю о Лагхе и Ибаларе. Почти всю. Ты осведомлен о том, что Ибалар выучил и воспитал Лагху для того, чтобы народ эверонотов смог воскреснуть из небытия мощью и волею гнорра, гнорра-Отраженного. Ибалар был корыстен. Он нашел мальчика-Отраженного по имени Дайл, чтобы играть им, словно куклой. И поплатился за свою корысть. Но проблема в том, Эгин, что я тоже был далеко не бескорыстен. И хотя корысть моя была иного рода, она не перестает быть корыстью. Дело в том, что я тоже искал Отраженного. Просто Ибалар оказался гораздо проворней меня.
Авелир замолчал.
– Продолжай, Авелир – сказал Эгин, с удивлением обнаружив при этом, что уста его не разомкнулись.
– Итак, Ибалар опередил меня и забрал Дайла себе…
Авелир, как оказалось при более внимательном рассмотрении, тоже «говорил», не двигая губами, и тем не менее у Эгина создавалась полная иллюзия живой, настоящей беседы. «Впрочем, – отмахнулся Эгин, – это сон, а во сне все может быть».
– …Поначалу Ибалар учил Дайла так, как, быть может, учил бы и я. Но потом Ибалар вложил в душу Дайла слишком много зла, которому ему становилось все сложней сопротивляться. Он научил его свободно и без трепета бродить тропами, приводящими в страну, где свет и добро никогда не появляются. Я не допустил Черного Посвящения. Лагхе удалось унести ноги из Мертвых Болот, правда, запятнав себя одним из самых тяжких преступлений перед самим собой – убийством учителя. Я полагал, что со временем все доброе воскреснет в Лагхе и что гордыня, семена которой посеял в его душе Ибалар, никогда не даст губительных всходов. В своей наивности я полагал, что даже после трудов Ибалара Лагха будет в состоянии осуществить тот замысел, ради которого я в бытность свою мечтал найти Дайла-отраженного и воспитать его по-своему. И на этот раз я позвал его сюда при помощи твоего медальона не только затем, чтобы крушить костеруких и помыкать шардевкатранами. Однако теперь, когда Лагха здесь, я понимаю, сколь недальновиден был Авелир, старая и уродливая болотная саламандра…
Похоже, Авелир был действительно недоволен собой, действительно был удручен и подавлен. «Старая и уродливая болотная саламандра», – кажется, так Авелир себя при Эгине еще не величал.
– Значит, тебе не нравится Лагха? У него черная душа? Он по-прежнему следует той дорогой, что указал ему Ибалар?
– Нет, это не совсем то, что я хотел объяснить, – отрицательно замотал своей плоской головой Авелир. – Лагха стал отличным воином. Он стал проницателен и хитер, как полубоги древности. Но именно поэтому он стал жесток и несгибаем, словно стальной прут.
– Что же в этом плохого? – Эгин действительно не понимал.
– Лучше бы ты спросил, что в этом хорошего. Настоящая мудрость мягка, настоящая жизнь текуча, а настоящий воин гибок, словно поток теплого морского ветра… Одним словом, для исполнения того, о чем я мечтаю, он, увы, не подходит, – с тяжелым вздохом подытожил Авелир.
– О чем же ты мечтаешь, Авелир? – поинтересовался и впрямь заинтригованный Эгин.
– О том, чтобы ты, Эгин, исполнил то, что, как мне казалось раньше, должен исполнить Лагха.