Ты у меня один...

Берристер Инга

Шарон отнюдь не впервые оказывалась объектом ярости и раздражения Роберта, но сейчас, возмущенно думала она, даже представить себе невозможно, в чем таком она провинилась, чтобы оправдать то неистовство, которое сверкало в его глазах.

Он первым добрался до полотенца и почти швырнул ей в лицо.

— Прикройся ты, бога ради, — хриплым голосом буркнул Роберт. — Ты ведь больше не ребенок, хотя ведешь себя все так же.

— Ты должен был постучать, — сердито сказала она, заворачиваясь в полотенце.

— А ты — запереть

дверь, — проворчал Роберт. — Или ты все еще играешь и придумываешь себе всякие фантазии, вроде того, что я каким-то образом превращусь в братца Фрэнка?

— На такое у меня воображения не хватает, — с горечью отозвалась Шарон. И, будто кто-то подстегнул ее, добавила: — Ни у кого не хватит…

— Осторожнее, Шарон, — угрожающе предупредил ее Роберт. — А то я могу просто забыть, что ты моя кузина и что…

— Я, может быть, и твоя кузина, — дерзко прервала она, — но это еще не дает тебе права ни влезать сюда, ни относиться ко мне, как если бы… словно я какой-то ребенок, которого…

— А как бы ты хотела, чтобы я к тебе относился? — в свою очередь перебил ее Роберт.

Какая-то непривычная тональность в его голосе заставила Шарон настороженно повернуть к нему голову через плечо. Она была потрясена, заметив, как он впился в нее демонически горящими глазами.

Ей давно было известно, что Роберт — мужчина, источающий чрезвычайно сексуальные импульсы. Другие женщины очень часто говорили ей об этом. Но самой вдруг подвергнуться, совершенно того не ожидая, властному зовущему взгляду породистого самца, столь грубому и откровенному, словно прожигающему плотное махровое полотенце, в которое она завернулась, — это просто убивало ее. Она чувствовала себя даже более обнаженной и беззащитной, чем когда на ней и в самом деле ничего не было.

Шарон следила за тем, как с нарочитой вальяжностью он рассматривает каждую линию ее тела, каждый его изгиб. Каким-то сверхъестественным образом она увидела себя его глазами, увидела то, что видел он, взглядом раздевая ее. Он изучал ее тело как хозяин гарема, торговец рабынями, словно она была его собственностью, игрушкой, с которой можно развлечься и… выбросить.

Когда он неспешно закончил бесстыдный осмотр и поглядел ей в глаза, у нее больше не было никакой защиты от этого… извращенного цинизма.

Шарон не в состоянии была издать ни звука, выдавить и слезинки. Она никак не могла выказать невыразимое унижение, охватившее ее, саднящую боль от того, что он оценил ее как женщину — и отверг. Нет, не женщину, подумала она, стараясь справиться с собой. Не женщину, а кусок плоти, тело… вещь без права на собственные чувства, без права на достоинство…

Когда наконец она смогла отвести взгляд и обрела голос, бессильный гнев захлестнул ее.

— Я часто думала, почему ты никак не остепенишься, Роберт… не женишься… не заведешь семью. Теперь я знаю. Это потому, что ты так смотришь на женщин… потому что ты так обращаешься со своими женщинами…

—

Ты ничего не знаешь о моих женщинах, — грубо оборвал он ее и, подойдя поближе, двумя, будто железными, пальцами пренебрежительно взял ее за подбородок. — Посмотри правде в глаза, Шарон. Ты ничего не знаешь о том, что такое быть женщиной. Что это означает… Что при этом испытывают, — закончил он с презрением.

— Это ты так думаешь, — огрызнулась Шарон, вырвавшись наконец из его цепких пальцев. — Но я тебе кое-что скажу, Роберт. Ты последний из мужчин, которому я бы хотела отдаться. Последний, с кем я позволила бы себе…

— Не испытывай мое терпение, — темнея лицом, зарычал Роберт и судорожно повернулся к двери. Задержавшись у порога, он не поворачиваясь, но уже спокойнее сказал:

— Не пытайся бросить мне вызов, Шарон. Ты не сможешь победить, и тебе не понравятся последствия. Кстати, я пришел, чтобы предупредить тебя, что нам, вероятно, предстоит несколько сумасшедших дней. Похоже, отель переоценил свои возможности в том, чтобы справиться с конференцией. Им пришлось бросить на произвол судьбы обслуживание номеров.

Роберт искоса взглянул на нее через плечо.

— Сегодня вечером ужин будет в восемь тридцать, и если ты хочешь есть, я советую тебе спуститься туда пораньше. У меня сильное подозрение, что не только у нас возникли проблемы. Когда я встречался с нашим агентом, слегка подслушал чей-то разговор. Некоторые помещения так и не подготовили, хотя… Ну, ладно… Мне нужно еще кое-что уладить. — Он посмотрел на часы. — Так что буду ждать тебя внизу в восемь. Конечно, если тебе не захочется еще раз принять душ.

Сердито встряхнув волосами, Шарон последовала было за ним, но он остановил ее, протянув белье, о котором она совсем позабыла.

— Разве ты не желаешь немного приодеться?

Выхватив у него скомканные лифчик и трусики и краснея от того, как он смотрит на ее вполне респектабельное, но, надо признать, довольно простое, без претензий белье, она не удержалась и съязвила:

— Думаю, такой мужчина, как ты, предпочел бы что-нибудь… алое и атласное?

Поначалу ей показалось, что он не удостоит ее ответом, но, поворачиваясь к двери, она заметила, что уголки его губ начали изгибаться, а глаза блеснули той опасной усмешкой, которая, как ей давно было известно, обычно предшествовала более серьезным атакам на ее гордость.

— Атласное? Да. Алое?.. Нет, никогда. Но ты отстала от жизни в своих представлениях о том, что мужчинам кажется сексуальным в женщинах… на что способна женщина, чтобы привлечь мужчину. Не удивительно, что ты не смогла заинтересовать Фрэнка. В следующий раз — если когда-нибудь будет следующий раз… или другой мужчина — постарайся расставить свои силки немного поумнее. Соблазнительный шепоток в каком-нибудь людном месте, что под твоей элегантной юбкой ничего нет, срабатывает лучше. По крайней мере, так мне говорили.