Тюрьма
Шрифт:
Он вернулся в спальню, подобрал с ковра узенькие дамские трусики и бюстгальтер, положил их на стул, приподнял одеяло.
Лицо было незнакомое, совсем юное, во сне оно хранило выражение чистоты и невинности. Губы вытянуты вперед, как у надувшейся маленькой девочки.
Кто она такая? Как очутилась здесь?
Ален покачнулся и подумал, не лучше ли снова лечь и уснуть. Набрякшие веки отяжелели — мерзкое ощущение.
Он вернулся в гостиную. Минна уже начала уборку. Она сняла с себя платье и переоделась в нейлоновый
— Как вас зовут?
— Минна. Я уже вам говорила. Почему ее все время разбирает смех? Может, она ненормальная?
— Хорошо, Минна. Сварите мне кофе, только покрепче.
— Да, сегодня оно вам не помешает.
Он не обиделся. Она пошла на кухню, а он, глядя на ее колышущиеся бедра, подумал, что как-нибудь непременно займется ею. У него еще ни разу в жизни не было любовного приключения со служанкой. Почему-то служанками у них всегда бывали женщины немолодые, ему припоминались поблекшие, неулыбчивые, горестные лица. Вероятно, у этих созданий в прошлом были одни несчастья, и за это они злились на весь мир.
Желтая полоска на небе стала шире, а желтизна засветилась. Дождь давно перестал. За последние дни такой видимости по утрам не было Ален даже различал вдали башни собора Парижской Богоматери.
Кажется, ему кто-то должен позвонить, — всплыла обрывочная одинокая мысль. Да, ему должны звонить. И по важному делу. Он дал слово, что никуда не уйдет, пока не дождется звонка.
Из кухни знакомо и уютно запахло кофе. Минна, конечно, не догадается, что он пьет кофе из большой синей чашки — сколько магазинов он обошел, прежде чем нашел чашку, куда влезало в три раза больше, чем в обычную кофейную.
Он направился в кухню. По взгляду Минны он понял, что она сочла его появление лишь предлогом. На ее лице не отразилось ни смущения, ни испуга. Она ждала, стоя к нему спиной.
Он открыл дверцу стенного шкафа.
— Моя чашка — вот. По утрам я пью только из нее.
— Хорошо, месье.
Она снова чуть не прыснула. В чем дело? Что ей наплели про него? Ей наверняка что-то про него наговорили. Про него теперь говорят все тысячи, десятки тысяч людей.
— Сейчас подам.
Когда она вошла, он гасил в пепельнице сигарету. Вкус у табака был отвратительный.
— Нынче ночью вам небось и поспать-то не пришлось по-настоящему?
Он кивнул, подтверждая ее предложение.
— Она-то, наверно, еще не проснулась?
— А откуда вы знаете, что у меня в спальне кто-то есть?
Она прошла в угол и подняла с пола оранжевую атласную туфлю на высоченном каблуке-гвоздике.
— Их же должно быть две? Разве не так?
— Гипотеза весьма правдоподобная. Она фыркнула.
— Вот умора!
— Умора? Что умора?
— Так, ничего. Все. Вы смешной. Он обжегся своим кофе.
— Сколько вам лет?
— Двадцать
— Давно в Париже?
— Пока только полгода.
Он не осмелился спросить, чем она эти полгода занималась. Он недоумевал, зачем ей понадобилось идти в прислуги.
— Мне правильно сказали, что вам нужна приходящая и только на утренние часы, да? Он пожал плечами.
— Мне все равно. А вам?
— Я ищу места, чтобы на весь день.
— Пожалуйста.
— А платить тоже будете вдвойне?
Кофе немного поостыл, и он начал пить маленькими глотками. Сначала его чуть не вырвало, потом тошнота прошла.
— А ваша дама не рассердится?
— Вот уж чего не знаю, так не знаю.
— Вы ее сейчас пойдете будить?
— Наверно. Так, наверно, будет лучше.
— Тогда я заварю еще кофе. Через минуту будет готов. Вы меня позовете.
Он снова проводил взглядом ее вертлявый зад и вошел в спальню. Притворив за собой дверь, приблизился к постели и потянул за край простыни.
Рыжеволосая открыла один глаз, зеленовато-голубой, медленно оглядевший его с ног до головы. На лице Алена глаз задержался.
— Хэлло, Ален, — проговорила неизвестная глуховатым голосом, продолжая лежать все так же неподвижно.
Она хоть что-то помнила. Значит, если и была пьяна, все же не так, как он.
— Который час?
— Не знаю. Это не важно.
Теперь на него смотрели оба глаза. Она сбросила простыню, открыв небольшие упругие груди с розовыми, едва выступающими сосками.
— Как ты себя чувствуешь?
— Скверно!
— Сам виноват.
Она говорила с чуть заметным английским акцентом, и он поинтересовался:
— Ты англичанка?
— По матери.
— Как тебя звать?
— Забыл? Бесси…
— А где мы встретились?
Он опустился на край кровати.
— Кофе у тебя, случайно, в доме не водится? Он с трудом поднялся, с трудом дошел до гостиной, потом до кухни.
— Минна, вы оказались правы. Она просит кофе.
— Сейчас принесу. И рогалики подать? Привратница сказала, чтобы я обязательно купила вам рогаликов.
— Раз принесли, давайте.
Он вернулся в спальню. Измятая постель была пуста. Бесси, совершенно нагая, вышла из ванной и снова улеглась, прикрыв простыней ноги до колен.
— Чья это зубная щетка, слева от зеркала?
— Если зеленая, то жены.
— Твоей жены? Той самой, что…
— Да. Моей жены, той самой, что. В дверь постучали. Бесси не шелохнулась. Вошла Минна с подносом в руках.
— Куда поставить?
— Дайте сюда.
Они посмотрели друг на друга с любопытством, но безо всякого чувства неловкости.
— Она давно у тебя? — спросила Бесси, когда служанка вышла.
— С сегодняшнего дня. Я увидел ее в первый раз полчаса назад, выйдя открыть дверь на ее звонок. Она жадно пила кофе.