Тюрьма
Шрифт:
Алену казалось, что он видит Мур-мур, слышит ее голос. Когда они останавливались в гостинице, бывало то же самое: списки белья, одежды, пунктуальность деталей.
— Две белые нейлоновые комбинации, которые без кружев. Дюжину пар чулок, неношеных, она их недавно купила, лежат в красном шелковом мешочке.
Сидеть в Птит-Рокетт по обвинению в убийстве, знать, что тебе грозит пожизненное заключение, и думать о новых чулках!
— Я не быстро диктую? Домашние туфли, черные лакированные. Сандалии для ванной. Купальный халат. Пару туфель на венском каблуке. Ее любимые духи,
Даже духи! Да, не теряется девочка! Держит хвост морковкой. Крепко, видно, стоит на земле, обеими ногами!
— Два-три тюбика со снотворным и таблетки от изжоги. Простите, я забыла, она еще тут прибавила гребень и щетку.
— Жена сама писала этот перечень?
— Да. Она отдала его мэтру Рабю и просила при первой же возможности передать вам. Тут в конце еще что-то приписано, какое-то слово, никак не разберу. Бумага плохая, карандаш. «So…». Да, здесь, кажется два «r». Ах, вот что, это по-английски: «Sorry!»
Да, они нередко пересыпали свою речь англицизмами. «Sorry» — извини меня.
Ален взглянул на Колетт — конечно, не спускает с него глаз, поблагодарил секретаршу Рабю и повесил трубку.
— Ну, Колетт, скажите, как допрос? Много вам тут крови попортили?
Колетт изумленно уставилась на него.
— Прости, заговариваюсь, — добавил он. — Стал обращаться к тебе на «вы». Неприятно, наверно, было признаваться, что нам случалось переспать, а?
— Это никого не касается.
— Так принято думать. Каждый воображает, что в его жизнь никто и носа не имеет права сунуть. А потом — бац! — случается какая-нибудь петрушка, и вся твоя жизнь со всем ее грязным бельем выставлена на всеобщее обозрение. На этот раз, — добавил он с иронией, — выставили на обозрение меня.
— Ты очень страдаешь?
— Нет.
— А не притворяешься?
— Поклясться могу-мне на это наплевать. Пусть бы даже они обе переспали со всем Парижем.
Бедняжка Колетт. Сентиментальная дурочка! Ни дать ни взять усердная читательница журнала «Ты». Видно, одна из немногих в редакции принимает еженедельник всерьез.
Колетт со своей стороны предпочла бы видеть Алена в отчаянии. Чтобы он положил голову ей на плечо, а она бы его утешала.
— Бегу. Нужно отвезти ей вещи.
Ален спустился во двор, сел в свою машину и еще раз проделал хорошо знакомый ему теперь путь. Посвежело. Прохожие уже не брели уныло по тротуарам, как это было вчера. Вид у них стал бодрее, некоторые задерживались у витрин.
Он поднялся в лифте, открыл дверь ключом и увидел новую служанку. Он забыл про нее и в первую минуту недоуменно остановился. Так, значит, она решила поступить к нему на полный день. Работа была в разгаре. Все шкафы и ящики в коридоре открыты.
— Что это вы делаете, крольчонок? Он все еще говорил ей «вы». И сам этому подивился. Долго так не продлится:
— Хочешь, чтоб от тебя была польза в доме, — надо знать, где что лежит. А заодно решила и одежду почистить. Давно пора.
— В таком случае вы сейчас мне поможете. Ален достал из кармана список и принес вместительный чемодан.
— Серое платье из джерси.
— Его надо бы отдать в чистку.
— Жена забыла,
За платьем последовали комбинации, штанишки, чулки, обувь и все прочее.
— Пустите, я уложу сама, а то суете как попало.
Он посмотрел на нее с интересом. Ого, она, оказывается, не просто хорошенькая, молодая и аппетитная, а еще, как видно, и дело свое знает неплохо.
— Это в тюрьму?
— Да.
— И духи тоже?
— Видимо, да. Подследственные пользуются особыми правами. Не знаю только, распространяется ли это на духи.
— Вы ее видели?
— Она сама не хочет меня видеть. Кстати, а где эта девушка, что сегодня здесь ночевала. Он думал, что Бесси еще не ушла.
— Она встала вскоре после вашего ухода, опять попросила кофе и пришла ко мне на кухню помогать его варить.
— Голая?
— Надела ваш халат, хоть он ей велик, по полу волочится. Мы тут с ней поболтали. Я ей приготовила ванну.
— Она ничего не сказала?
— Рассказывала про вашу встречу и как у вас было дело ночью. Все удивлялась, что я здесь сегодня первый день. А потом говорит: «Ты ему скоро понадобишься».
— Для чего?
— Для всего, — невозмутимо ответила Минна.
— Налей мне не очень крепкого виски.
— Так рано?
Ален пожал плечами.
— Ничего, привыкай.
— Вы часто такой, как прошлой ночью?
— Почти никогда. Пью много, но пьянею редко. Такое похмелье, как сегодня утром, — это у меня за всю жизнь, наверно, третий раз. Давай, поторапливайся.
Ну вот, готово — он уже говорит ей «ты». Одним «кроликом» стало больше. Он испытывал потребность приобщать все новых и новых людей к своему окружению, но при этом ставить их немного — нет, пожалуй, намного — ниже той ступеньки, на которой стоял сам.
Неужели это и вправду так? Прежде Ален над этим не задумывался. Он полагал: приятели — это кружок людей с одинаковыми вкусами, людей, на которых можно положиться.
Но это оказалось фикцией, как и многое другое, во что он верил. Когда-нибудь он составит перечень своих фальшивых ценностей, не выдержавших проверки жизнью. Вроде того, как Мур-мур составляла список своих платьев, белья, обуви и всего остального.
А сейчас он проверит, не отправился ли все-таки Бланше на улицу Ла Врийер несмотря на то, что в гостиной торжественно установлен гроб с телом жены. Хотя нет, маловероятно. Бланше, разумеется, стоит у дверей задрапированной крепом комнаты, неподалеку от постамента и трепещущего пламени высоких свечей.
— Алло! Альбер?.. Могу я переговорить со свояком?.. Да, знаю, мне надо сказать ему несколько слов. Непрерывный поток людей, как и следовало ожидать. Должностные лица, депутаты, может быть, даже министры: Бланше занимали важное место в этой иерархии. Трудно предсказать, до каких вершин они еще поднимутся.
Отчего Ален усмехнулся? Ведь он им не завидует. Он ни за что не согласился бы стать таким, как они. Он их терпеть не может. Более того: презирает за приспособленчество, за все компромиссы, на которые они идут во имя карьеры. Он определял Бланше одним словом- «дерьмо» и любил повторять: «От них смердит».