Убить Ланселота
Шрифт:
Особенно если это имя – Бизоатон Фортиссимо.
В тот раз обошлось. Эрастофен, может, и злодей, но и ему не справиться с законом Грошдества. Колдовское вино получилось в меру крепким, душистым и ароматным. Из пряностей, что входили в него, Истессо с уверенностью мог назвать лишь лавровый лист и корицу.
– Настоящий песо кларет, – воодушевился философ. – Твое здоровье, разбойник!
– Твое здоровье, Эрастофен из Чудовиц.
Небо над черными верхушками сосен чуть порозовело. Волшебная
– Эрастофен, послушай…
– Хочешь чего ты, дитя деревудских чащобищ? Или тревожишь меня, чтоб гордыню потешить надменно?
Хоакин собрался. За песокларетом следовали галь-кабсент и супесчаникэль. До народных песен не дошло, но слова давались разбойнику с трудом. Поэтому он старался выражать мысли как можно короче. Анатолаец же, наоборот, перешел на родные гекзаметры.
– Я – капитан. Капитан вольных стрелков. Понимаешь?
– Знание это вселяет в меня беспокойство.
– Правильно. Ты в гостях. У меня. И есть обычаи.
– …кои я чту, подчиняясь богам громоносным, – подхватил Эрастофен.
От выпитого лицо его стало похоже на старый сугроб. Красные глазки смотрели настороженно.
– Это – пир. Я – разбойник. А ты должен заплатить. За пир. Понимаешь?
Шутки кончились. Философ близоруко прищурился, бледная рука его потянулась к котелку. Хоакин подтолкнул котелок поближе, едва не уронив.
– Дело сие, чую я, промедленья не терпит. – Эрастофен пошептал что-то, поводил над остатками вина ладонью. Затем отхлебнул и зажмурился.
Когда же он открыл глаза, пьяное благодушие ушло из его лица. Альбинос оказался трезв, словно и не было позади разгульной ночи.
– Пей, – протянул он Хоакину котелок.
Стрелок с опаской посмотрел на бурое месиво. В нем плавали волоконца водорослей, подозрительные комки и сухие колосья. Жидкость явственно отдавала болотом.
– Пей, не смотри на него. И не нюхай.
Истессо подчинился. После первого же глотка ледяная стрела ударила в мозг и завибрировала там. Она отразилась от макушки, пошла вниз, очищая от мути глаза, заставляя сердце биться чаще и ровнее. В животе поднялся вихрь. Печень поначалу взбунтовалась, но скоро сообразила что к чему и благодарно успокоилась.
– Спасибо.
– Не за что. Так о чем ты пытался рассказать?
– Как насчет платы, господин Эрастофен из Чудовиц? – поинтересовался Истессо.
– За что плату, интересно?
– За ужин. За приют и угощение. Таковы традиции вольных стрелков.
Эрастофен изумился. Во-первых, философы редко платят за угощение. Во-вторых, уж чем-чем, а ужином разбойник его не угощал, скорее наоборот. В-третьих…
К сожалению, это «в-третьих» перевешивало все.
Злые волшебники законопослушны. Законопослушны, что бы сами ни говорили на этот счет. Скажи «обычай» – и поймаешь колдуна в клетку. Волшебство на девять десятых состоит из традиций и лишь на одну – из силы,
– Ну хорошо, хорошо, – сдался Эрастофен. – Но у меня нет ничего, что бы я мог дать тебе. Я нищий философ.
– Подумай хорошенько. Ты ведь не последний раз едешь через Деревуд.
– Ладно. Я могу рассказать тебе, как устроен этот мир. О законах, которыми он управляется.
Разбойник заскучал. Софизм об идеях и яблоках ему рассказывали еще в начальной школе. Если один человек дает другому яблоко, у первого яблоко исчезает, а у второго – появляется. Но если поделиться каким-нибудь важным коммерческим секретом, якобы оба станут богаче.
Хоакина эта истина всегда смущала. Тайна, которую знают двое, – уже не тайна, а так, баловство. Но любопытство, как всегда, победило.
– Ладно. Говори.
Эрастофен не заставил себя ждать:
– Их всего три. Закон первый: вещи не всегда такие, какими кажутся.
– Вранье. Вот передо мной чайник. – Стрелок ткнул пальцем. – Это чайник, и больше ничего. Но ладно. Что дальше?
– Закон второй: где выход, там и вход, а если не можешь понять, где конец, – отыщи начало.
– Что-то не совсем понятно. Ты на примере можешь пояснить?
– Очень просто. – Философ накинул шубу и подошел к двери. – Видишь дверь? И выход и вход одновременно, – он распахнул ее и высунулся наружу. Послышался громкий призывный свист. Ему ответило едва слышное ржание.
– Улавливаю. А третий закон?
Лоб философа пересекли глубокие морщины. Бледная рука потянулась к чайнику. Хоакин словно в задумчивости отодвинул его подальше.
– Третий… Хм. Если ишак… Нет, как-то иначе. Когда гора… или река?… А может, там было про дыни и глупца?
Эрастофен схватил мешок:
– Все. Не помню. Один дурак задаст вопросов? Под лежачий камень?…
Он выскочил за дверь. Хоакин бросился за обманщиком, но опоздал.
Взметнулась над порогом вьюга. С небес упала белая зведа: то могучий конь Бушеваль пронесся над хижиной. Философ прыгнул в седло – только тень над деревьями и мелькнула.
– Ха-ха! Вспомнил, – донесся с высоты ликующий голос Эрастофена из Чудовиц. – На всякого мудреца довольно простоты! Прощай, Хоакин, деревенщина дередская! Может, когда и встретимся – лет через пятьдесят.
…Долго провожал Хоакин взглядом мчащуюся над соснами звездочку. До тех пор, пока порыв ледяного ветра не ворвался в хижину, растрепав пламя очага. На столе звякнул чайник. Рассерженный девичий голосок воскликнул:
– Как вам не стыдно, сударь! Инцери из последних сил выбивается, а вы!… Извольте немедленно закрыть дверь.
Разбойник обернулся. В воздухе плясало золотистое пятно. Если приглядеться, становилось ясно, что это крохотная девушка со стрекозьими крылышками за спиной. Истессо поспешно закрыл дверь. Фея прекратила кружить и уселась на крышку чайника.