Убить пересмешника
Шрифт:
— Кэл, — сказала я, — а для чего ты со своими разговариваешь, как… как цветные, ты ведь знаешь, что это неправильно?
— Ну, во-первых, я и сама чёрная…
— Всё равно, зачем же тебе ломать язык, когда ты умеешь говорить правильно? — сказал Джим.
Кэлпурния сбила шляпку набок и почесала в затылке, потом старательно поправила шляпку.
— Как бы это вам объяснить, — сказала она. — Вот бы вы с Глазастиком стали у себя дома разговаривать как цветные, — это было бы совсем не к месту, верно? А если я в церкви или со своими соседями стану
— Но ведь ты знаешь, как правильно! — сказала я.
— А не обязательно выставлять напоказ всё, что знаешь. Женщине это и не к лицу. И, во-вторых, людям вовсе не по вкусу, когда кто-то умней их. Они сердятся. Хоть и говори сам правильно, а их не переменишь, для этого им надо самим научиться, а уж если они не хотят, ничего не поделаешь: либо держи язык за зубами, либо говори как они.
— Кэл, а можно мне иногда с тобой повидаться?
Кэлпурния поглядела на меня с недоумением.
— Повидаться, дружок? Да мы с тобой видимся каждый день.
— Нет, можно прийти к тебе в гости? Как-нибудь после работы? Аттикус меня проводит.
— Пожалуйста, когда захочешь, — сказала Кэлпурния. — Мы тебе всегда будем рады.
Мы шли по тротуару мимо дома Рэдли.
— Посмотрите-ка на веранду, — сказал Джим.
Я оглянулась на дом Рэдли — вдруг его таинственный обитатель вылез подышать свежим воздухом? Но веранда была пуста.
— Да нет, на нашу веранду посмотри, — сказал Джим.
Я посмотрела. В качалке — прямая, непреклонная и неприступная, с таким видом, будто она здесь провела весь свой век, — сидела тётя Александра.
13
— Отнеси мой саквояж в ту спальню, что окнами на улицу, Кэлпурния, — были первые слова тёти Александры. — Джин Луиза, перестань чесать в затылке, — были её следующие слова.
Кэлпурния подняла тяжёлый тётин чемодан и отворила дверь.
— Я сам отнесу, — сказал Джим и взял у неё чемодан.
Слышно было, как чемодан грохнул об пол в спальне. И ещё долго от этого не смолкал глухой гул.
— Вы приехали в гости, тётя? — спросила я.
Тётя Александра не часто выезжала с «Пристани» и уж тогда путешествовала с помпой. У неё был свой ярко-зелёный солидный «бьюик» и чёрный шофёр, оба сверкали такой чистотой, смотреть тошно, но сейчас их нигде не было видно.
— Разве отец вам ничего не сказал? — спросила тётя Александра.
Мы с Джимом помотали головами.
— Вероятно, забыл. Его ещё нет дома?
— Нет, он обычно возвращается только к вечеру, — сказал Джим.
— Ну так вот, ваш отец и я посоветовались и решили, что пора мне немножко у вас пожить.
«Немножко» в Мейкомбе может означать и три дня и тридцать лет. Мы с Джимом переглянулись.
— Джим становится взрослый, и ты тоже растёшь, — сказала тётя Александра. — Мы решили, что тебе полезно женское влияние. Пройдёт совсем немного лет, Джин Луиза, и ты начнёшь увлекаться нарядами и молодыми людьми…
Я могла много чего на это ответить: Кэлпурния тоже
— А как же дядя Джимми? — спросил Джим. — Он тоже приедет?
— О нет, он остался на «Пристани». Ему надо присматривать за фермой.
— А вы не будете без него скучать? — спросила я и сразу спохватилась: это был не очень тактичный вопрос. Тут ли дядя Джимми, нет ли, разница невелика, от него всё равно никогда слова не услышишь.
Тётя Александра пропустила мой вопрос мимо ушей.
Я не могла придумать, о чём ещё с ней говорить. Сказать по совести, я никогда не знала, о чём с ней говорить, и сейчас сидела и вспоминала наши прошлые тягостные беседы: «Как поживаешь, Джин Луиза?» — «Очень хорошо, благодарю вас, мэм. А вы как поживаете?» — «Хорошо, спасибо. А чем ты всё это время занималась?» — «Ничем». — «Как, неужели ты ничего не делаешь?» — «Ничего». — «Но у тебя, наверно, есть друзья?» — «Да, мэм». — «Так чем же вы все занимаетесь?» — «Ничем».
Тётя, конечно, считала меня круглой дурой, один раз я слышала — она сказала Аттикусу, что я отсталая.
Что-то было неладно, но расспрашивать не захотелось: по воскресеньям тётя Александра всегда была сердитая. Наверно, из-за корсета. Она была не толстая, но весьма солидная особа и сильно затягивалась — бюст получался такой высокий, что смотреть страшно, талия в рюмочку, сзади всё очень пышно, глядя на эту фигуру, поневоле подумаешь, что раньше тётя Александра была песочными часами. С какого боку ни посмотри, выходило очень внушительно.
Остаток дня прошёл в тихом унынии — так всегда бывает, когда приедут родственники, — а потом мы заслышали автомобиль и сразу ожили. Это из Монтгомери вернулся Аттикус. Джим забыл свою солидность и вместе со мной побежал его встречать. Джим выхватил у Аттикуса чемодан и портфель, а я повисла у него на шее; он на лету поцеловал меня, и я спросила:
— А книжку ты мне привёз? А знаешь, тётя приехала!
Аттикус сказал — привёз и знает.
— Тётя будет у нас жить. Ты рада?
Я сказала — очень рада, это была неправда, но бывают такие обстоятельства, что приходится и соврать, раз уж всё равно ничего не поделаешь.
— Мы решили, что настало время, когда детям необходимо… в общем, вот что, Глазастик, — сказал Аттикус, — тётя делает мне большое одолжение и вам обоим тоже. Я не могу весь день сидеть с вами дома, и этим летом нам придётся трудно.
— Да, сэр, — сказала я.
Я ничего не поняла. Мне только показалось, что не так уж Аттикус звал тётю Александру, это она сама всё придумала. У неё была такая манера, она заявляла: так лучше для семьи, — вот, наверно, и к нам она поэтому переехала.