Убу
Шрифт:
Шимпанзе вскоре ссадила его и со спины. Она теперь много играла с ним и занималась спортом: поднимала Мамая за руки, отталкивала от себя, тащила к себе, не давала покоя. Самой любимой ее забавой стало подносить Мамая к решетке и заставлять его карабкаться кверху. Мамай цеплялся за решетку, лез к потолку и там впадал в истерику, не умея спуститься. Но все же никакие переживания и страхи не отбивали у него охоты к физическим упражнениям. Он делал большие успехи. Ходил уже не только на четвереньках, но и на двух ногах — правда, когда мать вела его за руку.
Мать
На этом кончилась обезьянья школа Мамая. Ухаживать за ним было некому, и сотрудница питомника взяла малыша к себе.
— Слушай, голубчик Мамай, — сказала она. — Теперь ты будешь жить у нас. Получишь разностороннее воспитание. Ты доволен?
Мамай только моргнул карими глазами и крякнул.
Стало темно, что-то гудело, трясло, ящик, в котором сидел детеныш, поехал куда-то вверх, и Мамай очутился в новом месте, в одной из квартир большого дома.
Эта перемена сначала напугала, озадачила его. Однако день спустя Мамай уже настроился жить здесь с хозяевами хоть до скончания дней.
Где же ему было знать, что он окажется для людей, не побоявшихся осложнить свою жизнь, в конце концов слишком трудным ребенком?
В городской квартире Мамаю все было захватывающе интересно. По сравнению с прежней клеткой — как в джунглях по сравнению с голой степью.
Впрочем, шимпанзе-ребенок не знал географии и сравнивать мог только с вещами: вкусными, невкусными, приятными, страшными.
Приятных вещей было больше.
Во-первых, хороши были все вещи, под которые можно было залезть. Сюда относились: раздвижной стол, платяной шкаф, кресло, тахта и телевизионный столик. Под столиком делалось плохо лишь тогда, когда включался телевизор. Голос, говорящий из ящика, пугал Мамая, как и пищащие игрушки, ибо он не мог разгадать его секрета.
Но зато под большим столом или под тахтой всегда ждало обезьяну какое-нибудь чудо: закатившийся мячик, карандаш, полотерная щетка или же старая кукла Олечка, переименованная Мамаем в А-Ах, грязная, с отъеденным носом, но безгранично любимая и не идущая ни в какое сравнение с куклами, купленными позднее.
— Первая кукла как первая любовь. Верно, Мамай? — сказал однажды хозяин.
Но Мамай из всей фразы понял только слово «кукла» и на всякий случай спрятал А-Ах за спину: ведь у него так часто отбирали самые интересные игрушки. Один раз отняли осколки хрустальной вазы, которую хозяева забыли убрать со стола, другой раз ему попало ремнем за кусок обоев, содранных со стены, хотя еще накануне хозяин высказывался на тему о вреде телесного наказания для такого потенциально высокоразумного существа.
Мамаю при его толстой коже ни капельки не было больно. Все же он усвоил, что содеянное лучше всего скрывать от хозяйских глаз, и устроил в своем уголке за шкафом тайник для хранения пуговиц, иголок, пудреницы, сапожной и зубной щеток, расчески, чайной ложки
Но все, что можно было делать на полу, составляло только частицу доступных Мамаю радостей. Замечательную игру, сравнимую только с апельсином, любимым лакомством, можно было вести еще и под потолком. Там он часто висел на светильнике из полимера, пробуя его на вкус, прыгал на шкаф, оглушающе топал по нему ногами, потом перескакивал со шкафа на шторы, которые вскоре стали дырявые, как пробитое пулями боевое знамя, оттуда на тахту, с тахты на телевизор, и хозяева, подумав, решили поставить под телевизор тумбу, а шторы им пришлось снять.
Были в комнате вещи и неприятные, даже страшные.
Неприятна была небольшая клетка, стоявшая за шкафом. В ней Мамаю полагалось спать, а также сидеть, когда хозяйка уходила на работу, а хозяин скрывался в кабинете и стучал там какой-то машинкой. Только просунув руку меж прутьев и перебирая сокровища тайника за шкафом, можно было как-то скоротать унылые дневные часы и ждать, когда же хозяин выйдет обедать и кормить Мамая. Вот почему шимпанзе ненавидел клетку и умоляюще протягивал руки к хозяевам, когда его туда загоняли.
Но взревывал неумолимый и страшный пылесос, служивший только для того, чтоб отравлять жизнь обезьяне, — и бедный Мамай, ухнув, сам захлопывал за собой металлическую дверку домика. Щелкал шпингалет, и Мамай оказывался взаперти. Когда же он разгадал секрет задвижки — повесили замок, и возникла новая тема для обезьяньих размышлений: как замок открывается?
Тайник, еда и раздумья заполняли первую половину дня. Потом хозяин выходил из кабинета в кухню, сам обедал и приносил Мамаю разогретую кашу, яблоко, сладкий чай.
Мамай радовался его приходу, как собака, но собачьего уважения к нему не испытывал. У Мамая с хозяином было много общего. Например, у хозяина тоже была кличка — Петя. Так его звала жена. Затем он ходил на задних лапах. Правда, он делал это, не опираясь рукой об пол; кроме того, он не умел прыгать, что Мамай считал недостатком. Петя был белой, седой и лысой обезьяной, очень болтливой и с очками на носу. Накормив Мамая, он вместо приятных ритмических звуков заставлял деревянный ящик издавать какие-то плавные, бесконечные, переливающиеся мелодии, от которых застаивалась кровь в теле и хотелось разломать клетку, топать ногами и грызть ящик со звуками.
— Привыкай к классике, — увещевал его Петя. — Примитивная музыка способствует лишь неразвитому, примитивному мышлению…
Все же Мамай многое прощал Пете. Как было не простить, если тот, прицепив к Мамаеву ошейнику поводок, наконец-то выпускал его из клетки и отправлялся с ним на прогулку! Это было уже ни с чем не сравнимое счастье!
Неподалеку от дома нетерпеливо покачивал ветвями или многообещающе молчал большой парк. Он ждал Мамая. Прохожие останавливались, ребятишки визжали от удовольствия видеть обезьяну, из проносящихся автомобилей выглядывали люди — Мамаю было не до них. Он пританцовывал от нетерпения, дергал Петю за руку, еле до нее доставая, и кричал, оттопыривая губу: