Учитель
Шрифт:
Я вышел на улицу и мне показалось, что я был в пустом доме, брошенном хозяевами, и взял без спроса вещь, которую почему не смогли увезти с собой.
Дома я поужинал и с папироской лег в постель, засветив керосиновую лампу. Что интересно такое я взял от книг, которые случайно не сгорели. Впрочем, а случайно ли.
Книжица являла собой записи со слов кого-то. Не так я силен в старославянском, но то, что я прочитал, меня заинтересовало.
«Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем?
Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и
Нет памяти о прежнем, да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после.
Всему свое время, и время всякой вещи под небом.
Время рождаться и время умирать, время насаждать и время вырывать посаженное.
Время убивать и время врачевать, время разрушать и время строить.
Время плакать и время смеяться, время сетовать и время плясать.
Время разбрасывать камни и время собирать камни, время обнимать и время уклоняться от объятий.
Время искать и время терять, время сберегать и время бросать.
Время раздирать и время сшивать, время молчать и время говорить.
Время любить и время ненавидеть, время войне и время миру.
Много истинного рек Екклесиаст и многие сильные от мира сего внимали ему да не многие делали так, канн он советовал. Все вроде бы просто и все это знают, но делать так, как заповедовал ему Бог, не под силу каждому. Есть только избранные, для которых он приготовил, освященные самим Богом нательные кресты. И крест каждого избранника ждет его в месте Божием и каждый избранник сам знает, где это крест лежит».
Незаметно для себя я уснул и книга выпала из моих рук.
Глава 15
Уездный городок начинался как крепость. Башни и стены были деревянными, а затем постепенно оборонительные сооружения строились из камня. Каждая сторожевая башня была одновременно и воротами, через которые в крепость приезжали жители окрестных деревень. Затем город разросся, военная опасность исчезла, и крепость потихоньку стала умирать. Сначала исчезли стены, а потом рьяные градоначальники стали сносить и ворота. Опомнились только тогда, когда из пяти осталось одни ворота.
Мне снилось, что я ночью иду через эти ворота. Зайдя под арку ворот, я вдруг почувствовал чистый запах свежеиспеченного ржаного хлеба и только что сваренного борща с дымком от печки.
Запах был настолько близким, что я даже оглянулся. Маленькая дверца в стене ворот, которая всегда была закрыта на висячий замок, была чуть приоткрыта. И запах доносился именно из-за этой двери.
Я осторожно приоткрыл ее и заглянул внутрь. По узкому пространству между стенами вверх шли крутые лестницы. Тишина и свежий запах.
Я потихоньку поднялся на уровень выше человеческого роста, постоял на площадке, прислушался и снова пошел вверх. Мне показалось, что я слышал потрескивание поленьев в печке, но этого быть не могло, потому что в башне-воротах никаких печей не было.
Вверху показался черный квадрат открытого люка, иногда подсвечиваемый красными всполохами пламени.
Внезапно меня подхватили сильные руки, кто-то дал мне по физиономии, воткнул в рот тряпку, связал руки сзади и бросил на лавку.
Темнота внезапно рассеялась.
В красном углу висела небольшая икона и мерцал свет крошечной лампадки.
Военные были в достаточно зрелом возрасте, лет за тридцать, одеты в длинные куртки с погонами, брюки с красными лампасами заправлены в сапоги. Двое казаков и старший урядник.
– Вот, Иван Петрович, словили все-таки вражину, о котором Его благородие предупреждали, - сказал рядовой казак, возрастом постарше всех.
Урядник взял со стола лист бумаги и, подслеповато щурясь, начал читать:
– Из колодников Андрей Смирнов, скованный в ножных кандалах, неведомо куда бежал, коего здесь в крепости нигде сыскать не могли и для сыску его посланы нарочные точто да еще не возвратились, а по справке в комендантской канцелярии оказалось, означенный каторжный колодник Смирнов нынешнего июля 8 числа прислан при рапорте от находящегося у командования господина секунд-майора Ланского в побеге из Екатеринбурха из тюрьмы с казенной работы и за два долговые воровства с наказанием кнутом. А ноздрей не вынуто и других знаков не положено. Росту же он Смирнов малого, двадцати лет, лицом бел, светлорус, глаза серые. На нем платья один кафтан ветхой смурой. О сыске его и о поимке куда надлежало от здешней канцелярии указами предложено. Ну-кка, Иванов, свечку поближе поднеси к этому варнаку, рассмотри его обличье.
Казак помоложе схватил свечку со стола и направился ко мне. Казаки тоже встали и подошли, с удивлением рассматривая мою одежду.
– Никак из благородного сословия будут, господин старший урядник, - тихо сказал молодой казак.
– Пожалуй, так, - сказал Иван Петрович и распорядился, чтобы меня развязали.
Руки мои были развязаны так быстро, что у меня закралось сомнение в том, а был ли я вообще связан или просто так по своей воле руки за спиной держал. Тряпка имела достаточно противный вкус и я начал искать место, куда бы сплюнуть.
– Да Вы не стесняйтесь, господин хороший, плюйте прямо на пол, потом уберем, - сказал старший казак.
– А позвольте полюбопытствовать, откуда и кем Вы будете, и как в такую позднюю пору здесь оказались?
Что мне им сказать? Если верно то, о чем я думаю, то меня во время рассказа скрутят и как сумасшедшего отправят в дом призрения под опеку какого-нибудь Земляники, если не отдадут под суд за святотатство. Остается одно, брать инициативу в свои руки.
– А вы-то, братцы, что здесь делаете?
– спросил я достаточно командным тоном.
– Так что службу несем, Ваше благородие, - ответил старший урядник.
– Служба гарнизонная обязывает к охране покоя местных жителей и быть готовым к отражениям степняков. Стоит только караулы снять, как о том сразу степь известят, и будет набег на казачьи линии. А тут еще ловкачи нашлись, которые стены крепостные на кирпичи разбирают, чтобы печки в домах и банях строить. А некоторые эти кирпичи и на базар вывозят продавать. Есть спрос, вот они и воруют. На чего есть спрос, так то и воруют, чтобы продать сразу. А Вы, ваш бродь, какому Богу молитесь?