Удар Молнии
Шрифт:
Саня сел на камень позади него, хлопнул по плечу:
— Не журысь, Никита. Придет время, перепляшешь и меня.
— Вы ж не москаль, батько, — то ли спросил, то ли убежденно сказал «шестерка». — Чого сразу не казав, шо хохол? — Я б и не тягался…
Кажется, Никита нашел оправдание своему поражению, и Саня не захотел его разочаровывать.
— Та тож конспирация, — проронил он. — Про гопак в другой раз побалакаем. Сховайся и спы, Мыкита.
Ему вспомнился цыганский барон, уверявший, что в жилах Грязева течет бродяжья цыганская кровь. Так и не дождались в таборе Саню, ушли без него, и где теперь они? Здешняя земля — Сербия —
С сумерками вышли в путь и сразу же взяли быстрый темп: за эту ночь следовало одолеть полсотни километров, чтобы к утру выйти к городу Ниш. Саня всю дорогу поторапливал, на лесном участке маршрута гнал группу бегом, сквозь плотно заселенные районы пробирались короткими перебежками, через автодороги — стремительным рывком. Шли без привалов, на одном дыхании и все-таки к рассвету не успели. Начинался дальний пригород, поля, сады, огороды, где с раннего утра появится народ: истерзанная войнами земля еще плодоносила, еще кормила зажатых в экономическую и политическую блокаду сербов.
Остановились в старой, заброшенной винокурне на краю виноградника, замордованные на марше «гладиаторы» повалились спать на дно большого чана, в котором когда-то давили виноград. На чердаке выставили пост, сменяемый через каждые два часа, но Бауди что-то почувствовал. Ему не нравилось место, не по душе было, что на дневку встали всей группой; он не противился воле Грязева, однако при этом высказывал сомнения и решил бодрствовать, пока спит инструктор. Его настороженность, в свою очередь, не нравилась Сане, и он, улегшись спать, вынужден был бороться со сном и незаметно наблюдать. Бауди стоически выдержал часа три, затем сломался, сидя у пыльного маленького оконца, сполз с пустой бочки и растянулся на цементном полу. Виноград был убран, однако по полю, между рядами лозы, бродили с корзинами какие-то люди, отщипывали последние кисточки, то приближаясь, то удаляясь от винокурни, держа постовых в напряжении. После обеда пошел дождь и прогнал побирушек. Изредка кто-нибудь из «гладиаторов» просыпался либо был разбужен на смену; в тот же момент доносилось чавканье, булькала вода. Ели, пили, ходили в угол мочиться и снова лезли в чан, как в колыбель.
К вечеру, когда дождь разошелся и расквасил землю в винограднике, Грязев взял с собой лейтенанта-эстонца и свою «шестерку», приказал сидеть остальным и не высовываться. А Бауди отозвал в сторону, сказал жестко и коротко:
— Никакой самодеятельности. Ответственность за операцию беру на себя. Тебя оставляю старшим. Все последующие команды — по радио. Вопросы?
— Вопросов нет, есть предложение, — сказал Бауди.
— Слушаю.
— В разведгруппу нужно включить еще одного человека.
— Мне достаточно двоих. Третий — лишний.
— Я настаиваю, — не менее жестко проговорил начальник спецслужбы. — Возьмете того, на кого укажу.
Он пытался всучить Грязеву своего человека — значит, такой все-таки был в группе! Саня мысленно перебрал всех «гладиаторов», проверяя свою наблюдательность, — не угадал. Впрочем, сейчас это уже было неважно. Доверенным Бауди оказался русский из Прибалтики…
Дождь глушил шаги, прятал следы, размывал контуры человеческих фигур в ненастных сумерках, пластиковые серые накидки хорошо прикрывали оружие. Трубы химического завода служили ориентиром даже в темноте, поскольку над одной из них все время пылал факел — сжигали попутный газ.
Городу был вынесен смертный приговор…
Теперь и Грязеву следовало вынести свой, однако он медлил, тянул время, ожидая, когда полностью вызреет мысль, что иного пути в его ситуации просто нет. Ему предстояло привести приговор в исполнение, сделать это хладнокровно, с твердым сердцем, однако он незаметно посматривал на «гладиаторов», сидящих на бетонном пятачке под высоковольтной опорой, и никак не мог решиться. А они ждали команды…
Саня тронул за плечо Никиту, указал в сторону труб:
— Пройди вдоль ограждения, проверь, нет ли сигнализации. И подыщи удобное место для прохода.
— Сробим, батько! — обрадовался озябший, нахохлившийся «шестерка» и через минуту пропал в сумеречном дожде.
Грязев вдохнул полной грудью, замер на мгновение со сжатыми кулаками, расслабился и достал нож.
В последний раз он резал негров-охранников у президентского дворца в Ботстване. От них исходил специфический запах, напоминающий животных, и потому не дрожала душа. Тут же первым под нож — и слава Богу! — пошел русский из Прибалтики.
— Прости, брат! — громко сказал Саня, бросая его на бетон, потому что лейтенант-эстонец вскочил и, забыв об оружии, пятился к стойке высоковольтной опоры. Уже окровавленный нож был нацелен в солнечное сплетение. Официальный командир диверсионной группы пытался закрыться пластиковой накидкой от дождя.
— И ты прости, — Грязев толкнул руку вперед. — А мне — Бог простит…
Потом он вставил поочередно их автоматы между мощных раскосин, загнул стволы, бросил на бетон. Израильские ручные гранаты, изготовленные по принципу «комитетских», когда замедлитель горит всего полторы секунды, вынул из карманов убитых, распихал в свои. Сел между трупов, уронил голову: не важно, кто начал войну. Важно, кто первым пролил кровь, кто занес руку…
Хохла Никиту, соперника в пляске гопака, он пощадил от ножа. Одиночный выстрел в пелене дождя прозвучал глухо, «шестерка» обвалился на опору, инстинктивно уцепился руками, глянул глазами уже слепыми, но пронзительными.
— Москаль…
— А и ты прости, брат, — отворачиваясь, проговорил Саня. — И тебя не могу отпустить…
Несколько тяжелых минут он сидел среди мертвых «гладиаторов», опустив безвольные руки. От войны, как от судьбы, нельзя было уйти или спрятаться. Жизнь дала ему маленькую передышку — единственное мирное путешествие на Дальний Восток, к месту своего рождения и обратно. Все остальные дороги вели только к войне…
По пути к винокурне он отрезал кусок пленки от накидки, завязал гранаты в узелок, оставив снаружи только один запал — получился увесистый, мощный снаряд. Было уже совсем темно, и пришлось долго высматривать часового, притулившегося к дереву на опушке: в приборе ночного видения все становилось зеленым, будто мертвящий свет уже покрыл это место. Дождь глушил звуки, притуплял бдительность постового, так что Грязев подошел к нему плотную, стал за спиной.
— Снимут тебя, братец, — охнуть не успеешь, — почти в ухо сказал он. Часовой вздрогнул от неожиданности, хотел отскочить, но Саня удержал его за капюшон накидки — это оказался крымский татарин. Признав инструктора, он сник.