Уход
Шрифт:
И действительно, как правильно вести себя в сложившейся ситуации? И сам Женя знает, что умирает, и все вокруг. Знают больше, чем хотелось бы самим… А в самом деле, как? Как говорить, сидеть, смотреть, есть – при человеке уже обреченном? Собственно, мы все обречены изначально. И знаем это, но главное, слава Богу, не знаем когда. Потому, как правило, и не готовы к переходу… Переходу, уходу, перевоплощению? – кто ж знает. Хоть бы раз кто-нибудь вернулся да хоть чуточек бы приоткрыл эту вечную и, может, самую стабильную завесу над тайной бытия… Или небытия?
Наверно,
Наверное, самое страшное в смертном приговоре – вовсе не объявленная грядущая смерть (это-то у всех), а указание срока, а то и даты, когда уже ничего больше не будешь узнавать. Не узнаешь никогда, что с твоими детьми, друзьями, семьей, обществом, в котором ты жил, делом, которым ты занимался и которое, может быть, тебя и сгубило. Что дальше-то? Что там, за поворотом?!
Женя усмехнулся… чему-то… И закурил. Никто, даже Галя, не замахал негодующе руками.
Олег вытащил из кармана бутылку: «Столичная», большая редкость в то время. Водка была полузапрещена. Да и добыть ее проблема. Не купить, а именно добыть.
– Где достал? – оживился Борис.
– Или ты забыл, что имеешь дело с медициной?
– Жизнь продолжается… – начал было Боря и осекся.
Кто-то бросил на него недоумевающий взгляд, кто-то – осуждающий, кто-то – удивленный. Но все это мимолетно, чтобы Сам не заметил.
– Жаль, не для меня сегодня выпивка, – усмехнулся Женя. – Все ж желтуха была.
И все с ажиотажем включились в научную дискуссию: стоит ли пить после желтухи и если да, то когда можно это себе позволить. Впрочем, спорящие лишь заглушали неловкость от сомнительной реплики Бориса. А Мишкин-то, похоже, никакого внимания не обратил ни на саму реплику, ни на споры.
Он оставался всё тем же, каким друзья знали его много лет. И всё же менялся – неотвратимо и необратимо. Иногда становился невыносимо вздорен, высокомерен. Не так давно сказал кому-то из коллег, что обол за щеку уже положил – дескать, загодя все нужно делать. Гость не понял, переспросил. Мишкин вспылил, почти выкрикнул в раздражении: «Вы вообще читали хоть что-нибудь?! Хотя бы Куна? Прочтёте и доложите. А я отметку выставлю. Пока – двойка!» Так свысока он еще никогда не говорил – тем более с подчиненными. Так что обол за щекой в клинике запомнили, а там уж и выяснили, что это за штука. Оказалось (да многие ведь со школы знали, да подзабыли), что обол за щеку в Древней Греции клали покойнику – плата Харону. Только с таким условием загробный лодочник переправлял усопших через Стикс, в царство смерти…
И теперь, подавленные происходящими
Началась легкая выпивка с натужной травлей баек и дежурными шуточками. Хвалили Галины пирожки, отпускали комплименты хозяйке. Особенно усердствовал Борис, но сегодня ему не везло: он то и дело ляпал что-то невпопад. Наконец Мишкин решительно крутанул головой в сторону жены и сказал как бы в шутку:
– Не слушай ты их, Галь. Обычные хохмы коблов.
– Нынче принято, Жень, говорить «козлов», – поправил Олег.
И все дружно стали обсуждать эволюцию разных mot, новых словечек, как в жизни официальной, так в блатной и молодежной – выяснять, давно ли «козлы» стали ругательством, когда именно появились жутковатые «задействовать» и «озаботить», откуда взялись в языке «торчать» и «тащиться» и в чем между ними разница.
Евгений Львович, оказалось, понял не всё:
– Что значит? При чем тут торчать и тащиться? Что это?
Все засмеялись.
– Это, Женя, новый язык молодежи, – ответил профессор Леша. – У них в голове сплошные перевертыши…
– От жизни отстал ты, Львович. – Профессор Олег решил не уступать площадку. – Юные и от нас далеко ушли, а от тебя и подавно.
– И то верно, – подчеркнув неловкость собеседника, отозвался Мишкин, – все говорят: «такой молодой, а…» Мы должны уходить, потому как рождается новое. Вот – новый язык, а я, оказывается, уже не знаю. Да и новая медицина…
Толя попытался свернуть разговор в сторону и принялся исторически обосновывать наступающие изменения. Алексей начал рассказывать о студентах, о новом стиле и методах обучения. Борис – о вторжении в обиход новых научных терминов. Все заговорили одновременно. Заглушали то, что безмолвно повисло в комнате. Хоть и понимали, что безмолвие заглушить невозможно, да и вообще нелепо. В общем гуле невозможно было расслышать чьи-то отдельные слова. Лишь Олег молчал, сознавая допущенную неловкость.
– Саша пришел, Жень! – послышался из-за двери Галин голос.
И тут же появился Саша. Наскоро поздоровавшись с собравшимися, он первым делом кинулся к отцу:
– Пап, щеночка предлагают. Бульдожку французского. А?
Все-таки Саша лучше их всех, наверное, отца своего знает. Не пустопорожний словесный набор, а сразу всё – и отвлечение, и намек, что все впереди, и новая радость, и забота. Хотя, если подумать, забота-то не отцу – основная, еще одна забота Гале. Да кто ж о ней думал в эти дни?
Общество увеличивалось. Пришел Илья, огорченный и замызганный.
– Хирург, а что-то грязноват, – первым поприветствовал его Борис.
– За машину порой надо грязью платить, – огрызнулся тот. – Были бы руки чисты.
И опять загомонили все разом, будто каждому есть что сказать по этому поводу, а на самом деле просто лучше… легче болтать пустое, когда боишься ляпнуть нечто неуместное.
– Илья, я решил выйти на работу.
– То есть как? Когда?
– А вот то есть так. Принял решение и с главным уже говорил: с понедельника выхожу.