Уход
Шрифт:
И сейчас, готовясь к выходу из дома, Анатолий ждал звонка от Бориса, чтобы уточнить час и место их предвечерней встречи. Ожидая и дергаясь от нетерпения, он почему-то вспомнил, как лет тридцать тому назад они с Борисом были на так называемом Устном журнале в Доме кино. Демонстрировали новинки местной цивилизации. Студентка из Ленинграда Эдита Пьеха пела с мальчиками, сокурсниками что ли; студент архитектурного института Вознесенский читал стихи; а какой-то инженер показывал телефон без проводов: желающие из зала подходили и прямо со сцены звонили на обычные городские номера. Анатолий вспомнил и подумал, что первые две новинки осуществились, утвердились, вошли в культурный быт, а телефон такой – может, самое нужное из демонстрируемого – так и остался мечтой.
С Борисом они встретились в кафе Дома литераторов – едва ли не последнее место, еще доступное этим полумалоимущим: если на полноценную закуску денег и не всегда хватало, то уж выпить удавалось постоянно. Что друзья-оппоненты и проделывали. А закуска все ж была – салатик, который носил имя Оливье, хотя никто не знал, законно ли он так наречен, и салатик из капусты, и бутерброды с колбасой и сыром. Они были вполне удовлетворены уровнем этой подготовки к посещению Мишкина. Собственно, специально готовиться и не надо было. Они бывали там часто, особенно в последние, в общем, трагические дни. Состояние Жени ухудшалось, тело уходило прямо на глазах, слабость нарастала. Оперировать уже не было сил, и он ушел из отделения. Жизнь его была в операциях и в выхаживании своих больных – ведь все годы он выхаживал их сам, никогда до конца не полагаясь на реаниматоров. Так и во всем. Он не мог (именно не мог, физически не мог) положиться на жену или на сына даже, скажем, в деле ухода за собачкой. Мишкин всегда во все влезал, во все совался, и поначалу казалось, что он всем мешает. Но подсчитывали результат – и каждый раз выходило, что со щитом оказывался именно Женя. Но нет пророка в свом отечестве не только по месту, но и по времени, и в мелочи, и в истории, и в быте. Да вот так. Приблизительно обо всем этом и шла тихо журчащая беседа между Толей и Борисом. А еще о том, что обоим предстояли скорые командировки: Борису – на конференцию, а Анатолию – в погоню за каким-то архивом. Да и Алексей, как они узнали сегодня, вылетает ночью куда-то в провинцию для какой-то операции. Мишкин катастрофически быстро уходит… Но жизнь-то продолжается.
Пора было подниматься: у Мишкиных ждали.
– Ну ладно. На посошок?
– Какой к черту посошок, Боря. Я возьму с собой бутылочку вина – перед лекцией горло промочить. А уж после – как получится.
– Ты придаешь своему культуртрегерству слишком большое значение. Лекция!
– А как назвать? И ему же интересно. Он просит.
– Ему не до этого, – вечно Борис по любому поводу оппонирует Толе. И иногда бывает прав.
– В том и сила Мишкина, что, во-первых, он не врет, не представляется; а во-вторых, ему интересно все до последних дней. Этим он и интересен…
– Ну пошел, пошел трещать. Ты чего накликиваешь? Не надо говорить о последних днях.
– Смотри на жизнь реально. Не закрывай глаза.
– Это ты, гуманитарий, говоришь естественнику?
– Я всегда говорил, что ты профессиональный расист. Вы, естественники, вечно смотрите на нас свысока. Допрыгаетесь – погубите жизнь.
– Пошел банальности чесать. Что повторяешь за всяким гуманитарным быдлом… Никогда еще новые открытия и изобретения в конечном счете не оказывались чем-то вредным. Сначала да… А потом приспосабливался мир.
– Это мы еще узнаем, так сказать, при окончательном подсчете голосов.
– Мы? Маловероятно. Это вам, гуманитариям, подавай быстрей результаты.
– Здрасьте-пожалте.
– Хватит, пожалуй, Борь? Надо идти.
– Да-а. Хм. Поехали.
Вся эта болтовня призвана была лишь оттянуть время. Пора, пора!.. Мишкин ждет… Жизнь не ждет…
Ежедневно… Ежедневно вот уже несколько месяцев в квартире набирается не меньше десяти человек, а то и поболее. Не пропускал ни одного дня Илья. С небольшими перерывами приходили основные помощники Мишкина. По нескольку раз в неделю приходили и друзья-профессора, которые сравнительно недавно (да, жизнь так быстротечна, что в это «недавно» она входит порой чуть не целиком!) тоже были его помощниками. Бывали и более давние сотрудники, и бывшие пациенты, ставшие в конце концов друзьями, заходили и представители больничной администрации – и не только по обязанности. Его любили… и эти повальные посещения вовсе не были прощальными. Просто любившие Мишкина люди хотели общаться с ним – и даже сейчас несли ему и беды свои, и проблемы, и радости. Ведь с любимым не наговоришься.
Галя… Как назвать те чувства, что обуревали ее в этой ситуации? Невозможно подыскать подходящее слово, трудно дать определение. Радовалась, что так любят?.. Да какая уж тут, к черту, радость… Гордилась?.. Гордиться могла лишь своим выбором и его вкусом… Во всяком случае, она безропотно делала миллион пирожков ежедневно, чтобы все могли спокойно гонять чай, который всегда способствует душевным беседам. На большее денег не было. Да и эту малость без помощи приходящих ей бы не поднять. А еще душевной беседе споспешествует, и даже, может, поболее, чем чай, и выпивка. Находилась и выпивка – правда, немного и не для всех.
Рак не изменил стиль поведения и настроение, но порушил привычный быт. Что-то же он должен был изменить… Да и время неслось по-иному.
– Жень, Евгений Львович, познакомься. Это Шура.
– Здравствуйте. А я уже наслышан. Рад, что вы такая красивая.
– Спасибо…
– Ну, Женя, как всегда, галантен, галантереен…
– Это не галантность – это норма…
– Скажи, привычка.
– Плохая привычка, скажешь? А твоя где галантность? Садитесь, Шурочка.
– Нет. Шурочка, пойди к Гале. Помоги. Я уже представил их. Пирожки делать – это тебе не законы зубрить.
Шура, явно не понимавшая, как себя здесь вести, охотно отправилась на кухню.
– Пока никого нет, все-таки скажи: это давно? Я правильно сказал, что наслышан?
– Мишкин, когда ты говорил неправильно?!
– И надолго?
– Жизнь покажет.
– Жизнь… м-да, кому-нибудь и покажет… – ухмыльнулся Мишкин с той особой, уже привычной за последние месяцы гримаской, которая как бы впечаталась в обычные штампы его мимики.
Звонок в дверь. И опять привычная ухмылка:
– Видишь. Слава Богу, жизнь продолжается.
– Не столько вижу, сколько слышу. Это Анатолий с Борисом. Пойду приветствовать и знакомить.
– Отобьют.
– Не боюсь.
– Ну дерзай.
И опять звонок: на сей раз Илья и Алексей.
– Открыли шлюз. И не поговоришь.
– Включайся в общую… Приобщай и пассию. Думаю, что для нее новое, а?
– Натюрлихь. Аск?
– Господи, полиглот хренов!
Борис отметил, что на этот раз Мишкин засмеялся своим старым – доболезненным смехом. «Доболезненным»… Так когда-то мы определяли все «довоенным», а еще раньше «дореволюционным». Мишкин прошел все эти этапы…
Но смех быстро стих, а на лице осталось подобие улыбки: резче обозначились морщины у рта и на лбу, глаза полуприщурены. Если всмотреться, – маска, гримаса. И по этой гримасе видно, что боль уже подступает. Или просто подошло время укола.
– Илья! Принес? – То ли от боли, то ли по привычке, но теперь Мишкин дожидался снадобий Ильи с нетерпением. – И шприцы одноразовые?
– Принес, принес. Я уже отдал их Гале.
– Галь!..
– Иду, иду.
Галя вошла уже с готовым шприцем. Шура, идущая следом с тарелкой пирожков, увидев подготовку к уколу, отпрянула назад.