Уход
Шрифт:
Вот такой приблизительно лекцией отреагировал Мишкин на предъявленный ему диагноз. То ли, действительно, философски воспринял приговор, вынесенный ему жизнью, то ли просто бравировал, фанфаронил, так сказать. Кто из нас знает, как встретит фатальный прогноз своего существования? Да никто. Сам про себя наперед этого не знает никто. У Мишкина же на сегодня находились силы на иронию. Если это ирония:
– Умные вы ребята. Думаете, утешили? Был бы тут рак Фатерова, я бы не слабел уже два месяца, – про себя же подумал: «Да ладно. Какая разница. Так решила судьба».
А у друзей свой консилиум. Среди друзей – бывшие ученики, делавшие первые свои хирургические шажки у Жени на дежурствах. Тогда-то
Решали, где и кто будет оперировать Мишкина. Решали, прикидывали, примерялись… И все равно понимали, что окончательное решение примет Сам. Но надо перед ним развернуть все карты, все козыри, рассказать, где какой хирург, а где самая богатая технологическая база. Будто он всего этого не знал. Он знал всё – и где и кто. Но что-то делать, о чем-то думать, как-то говорить надо. Они и говорили. И выбирали. И приготовлялись говорить с ним. И выбирали того, кто будет говорить с ним. И понимали, что он-то все понимает сам и не хуже их всех, вместе взятых. Но предварительно надо еще все обсудить со всем семейством врачей – Галей и Сашей. Леной можно пренебречь, хотя и ее связи тоже, может, придется подключить. Да что обсуждать, когда все ясно!
Особые трудности возникают, когда заболевает врач. Бывает, правда, что, попав в разряд больных, человек отключается и перестает быть врачом. Тогда всем много легче. А ему самому? Тоже, наверное, легче. Недаром Мишкин любит повторять сказанное в индусских Ведах еще тысячи лет назад: дураков лечить легче. Хотя больной врач может быть и дураком, но его профессионализм усугубляет всё – и ум, и дурость. Всё, что слишком, – тяжело и дурно. «Неважные дела у нас, ребята», – вынес свой вердикт консилиум друзей.
Да, худо уже, что судьба выбрала именно его.
Конечно, завершение сюжета нашего повествования, как и любой жизни, заранее известно. Евгений Львович умрет, впрочем, как и все живущие… Только умрет он молодым.
Всего пятьдесят шесть – а он умирает. Ужасно. Но сейчас он еще всем нужен… Еще вчера был нужен всем. А может… Может, есть надежда, что и завтра сумеет понадобиться?.. А вдруг бы он остался один – дети бы разъехались по другим городам и странам, или жена вдруг заболела бы, а то и опередила его? И все те, что любят его, благодарны ему, тоже в значительном большинстве своем ушли бы, разъехались или забыли? Сейчас, по крайней мере, он может уйти в ореоле, в атмосфере всеобщей любви. Сейчас его окружает дух добра, любви и благодарности, дружной и бескорыстной помощи… А что ждало бы его после семи-восьми десятилетий жизни?! Ох, слабое утешение… А все-таки утешение…
Да… Всегда и для всех важно, как умрешь, кто будет рядом, какова оркестровка финала. А это зависит от того, какое окружение сумел породить ты всей своей жизнью. И дело не только в близких друзьях, а в атмосфере добра и порядочности, которой дышал ты сам, которую сам породил. Не зря говорит пословица, что за одного битого двух небитых дают. Это из твоих мелких и крупных дел, из твоих побед и поражений (да нет, скорее – только поражений!), из твоей заботы о других и из твоей беззаботности – из всего рождается
Ни о чем подобном Мишкин не думал… И не должен был думать. В идеале всё получается само – от брюха, не от головы. А получилось ли у него, нет ли, бог весть…
Алексей Наумович, Леша, сидел в кабинете своего сокурсника, когда-то Фильки, а ныне профессора хирурга Филиппа Александровича.
– Филёк, Мишкина Евгения Львовича знаешь?
– Слыхал. И даже видел однажды на обществе. Чего-то докладывал. Я тогда только кандидатскую защитил. А что? Чего надо?
– У него рак головки панкреас. Желтуха.
– Метастазы?
– На первый просмотр чисто.
– В чем проблема? Оперируй.
– Я?! Мишкина?
– А что? Ты же хирург. Тоже профессор.
– Так это Мишкин! Да и я не тем занимаюсь. Я пришел с тобой посоветоваться. К кому и куда ткнуться?
– Гм! Пожалуй, больше удачного материала у Шувалова, у Паши. А?
– Чего – «а»? Я ж к тебе пришел. Это ты за всей литературой следишь, на вашем обществе, на ученом совете бываешь…
– Ну, я и говорю: Шувалов, наверно. Павел Маратыч… Клиника богатая. Лучшее оборудование. Все есть – все могут.
Филипп был общий хирург, Леша сосудистый. Встречались они теперь лишь на сборах однокурсников, каких-нибудь конгрессах, съездах и симпозиумах или случайно где-нибудь на общей тусовке – впрочем, в описываемое время в профессорских кругах такой термин был еще не в ходу. Или вот, как сегодня, когда нужда приводила бывших однокашников в кабинеты друг друга. Еще не пришло время, когда они будут встречаться на все учащающихся похоронах однокашников. Но оно всегда не за горами.
– У тебя-то самого всё в порядке? – спросил Филипп.
– Спасибо, в порядке. А ты как?
– Да нормально. А помнишь?
И обоим вдруг вспомнилась давняя институтская история. Дело было на семинаре по какой-то политической дисциплине – у этой лабуды менялись только названия, но суть оставалась неизменной. И был тогда то ли истмат-диамат, то ли основы марксизма-ленинизма, то ли политэкономия, а может, научный коммунизм или не менее научный атеизм. Короче, шел один из уроков, на которых из них выстраивали «нового советского человека», «настоящего советского врача». Собственно, и был-то совершенный пустяк. Леша просто хотел поиграть интеллектом. Не знал по молодости, что это разрешалось далеко не всем, вот и ляпнул лишнее: когда зашла речь о трех источниках и трех составных частях уж кто его сейчас вспомнит чего, провел аналогию со словами «пророка» о трех составляющих человека – мол, тело, интеллект, душа… Преподаватель не успел осмыслить Лешин постулат и лишь рот открыл, а расшалившийся студент тем временем продолжил, заявив, что тело – это физиология и анатомия, интеллект – знания и ум, а душа – личная нравственность, а не общественная мораль. В зашоренный мозг институтского марксиста всё это не влезало. А уж когда прозвучало слово «душа», он и вовсе, показалось всем, сейчас проглотит несчастного Лешу. Ну и понятно, начались шабаши по комсомольской линии, и уже готовилась для Леши очередная в институте вальпургиева ночь. Да, по счастью, нашлись у Лешиных родителей некие влиятельные знакомцы. Где-то кто-то что-то как-то цыкнул… и все утихло, но осталось в душах всех участников. У студентов и у преподавателей не всегда с одинаковыми знаками. Впрочем, и внутри студенческого общества, в душах людей, еще не полностью сформировавшихся, по-разному наследил этот довольно стандартный для тех времен эпизод.