Уик-энд
Шрифт:
– Ну хорошо, - сказал сын.
– Ну хорошо, - вежливо согласилась жена сына.
Нинон поняла, что неделя - тоже много. У немцев есть поговорка: "Гость на второй день плохо пахнет". Сын любил свою маму, но он уже давно жил без нее и отвык. К тому же на Западе разные поколения не живут вместе. Запад - это не Восток.
Нинон сняла маленькую квартирку под крышей в дешевом районе. Там было много русских и турок, что для немцев одно и то же: беженцы, переселенцы, второй сорт. Немцы не любят пришлых. Они налаживали веками свою жизнь и экономику, а другие пришли на готовое и пользуются, занимают рабочие
В России Нинон была как волнорез, о который разбивались многие волны. Все текло, двигалось, как живая вода. А здесь - вакуум. Потеря статуса. Нинон никому не нужна за то, что она ТАКАЯ... Никому даже не интересно, какая она.
Нинон решила устроить свою личную жизнь и написала объявление в газету. Там это принято. Дескать, такая-то хочет того-то...
Сразу откликнулись четыре кандидата. Нинон получила письма и фотокарточки.
Один был запечатлен на фоне озера прислоненным к скамейке. И было неясно, сможет ли он удержаться, если скамейку отодвинуть, или рухнет от старости.
Другой - бодрый, но мерзкий.
Третий - примитивный, как овощ на грядке. А чего бы она хотела? Чтобы по объявлению явился Арнольд Шварценеггер?
Четвертый - красивый. Югослав. Тоже беженец, и альфонс скорее всего. Но Нинон на мужчин деньги не тратит. У нее тенденция к наоборот.
Нинон остыла к затее личного счастья. Через службу знакомств счастье не приходит. У него свои дороги.
Нинон заподозрила, что она слишком много хочет: и здоровья, и счастья, и богатства. Она хочет кругом шестнадцать, а так не бывает.
Нинон долго не звонила. Однажды я позвонила ей сама.
Спросила:
– Ты в порядке?
– Эту фразу я почерпнула из мексиканских сериалов.
– Знаешь, кого я встретила?
– глухо спросила Нинон. Откуда же мне знать...
– Севку, - сказала Нинон.
В один прекрасный день Нинон забрела в универмаг, где шла распродажа. Стала рыться в большой пластмассовой корзине с барахлом и вдруг ощутила, что рядом тоже кто-то роется и толкается. Она подняла глаза и увидела Севку. Тот же самый плюс тридцать лет. Что он здесь делает? В командировке или на постоянном жительстве? И вот дальше - самое поразительное. Нинон НИЧЕГО не почувствовала. Ее душа не сдвинулась ни на один миллиметр. Пустыня. Песок. То, что раньше ворочалось, как тяжелые глыбы, перетерлось до песка. То, что горело, - остыло до серого пепла. Пепел и песок.
Севка рылся в барахле и ничего не видел вокруг. Нинон хотела его окликнуть, но передумала. Ушла.
– У меня ностальгия, - сообщила Нинон.
– По родине?
– уточнила я.
– По себе прежней. Мне себя не хватает. Я просто задыхаюсь без себя...
Через неделю Нинон собрала свои вещи, покидала их в два чемодана и вернулась в Россию.
Вернулась, но куда? В ее квартире жил американец, и большие деньги оседали на ее валютном счету. А деньги - это все. Нинон на них молилась.
Решила снять дешевую квартиру и жить на разницу. Нинон сняла крошечную однокомнатную квартиру в круглом доме. Архитекторы придумали новшество: круглый дом, а в середине круглый двор. Как в тюрьме. Все серое, бетонное, безрадостное. Вокруг - нищета, горьковское "дно". По вечерам откуда-то сверху доносятся пьяные вопли и вопли дерущихся. Кажется, что кто-то кого-то убивает. А может, и убивает.
Со
Основное общение - соседка Фрося. У Фроси лицо сиреневое от водки, а во рту - единственный золотой зуб. Фрося - широкая натура, готова отдать все, включая последнюю рюмку. Беспечный человек. Нинон никогда не могла позволить себе такой вот безоглядной щедрости. Она всегда за кого-то отвечала: сначала за Севку, потом за детей. Она даже умереть не могла. А теперь может.
Нинон стала погружаться в депрессию. Она перестала выходить на улицу. Было неприятно видеть серые бетонные стены с черными швами между плитами. Неприятно видеть вертких детей и их родителей - тоже серых, как бетонные плиты.
Однажды я позвонила и сказала:
– Пойдем в церковь.
– Зачем?
– Бог поможет, - объяснила я.
– Бог поможет тому, кто это ждет. А я не жду.
– Тогда давай напьемся.
– А дальше что?
– Протрезвеем.
– Вот именно. Какой смысл напиваться...
Я положила трубку. Вспомнила Высоцкого: "И ни церковь, ни кабак - ничего не свято. Нет, ребята, все не так..." Действительно, все не так.
Пришло семнадцатое августа, и грянул кризис как гром среди ясного неба. Нинон всегда боялась, что ее обворуют. Чего боишься, то и случается. В роли грабителя выступило государство. Лопнул банк вместе с валютным счетом. Денежки сказали: "До свидания, Нинон". Никто не извинился, поскольку государство не бывает виновато перед гражданами. Только граждане виноваты перед государством.
Американец уехал, его фирма вернулась в Америку.
Нинон тоже вернулась в свою квартиру, в свою прежнюю жизнь. Квартира большая, элегантная, в хорошем районе - это тебе не круглый дом. Однако почва выбита из-под ног. На что жить - непонятно. Да и не хочется. В душе что-то треснуло и раздвинулось, как льдина в океане. И обратно не сдвинуть.
Раньше Нинон нравилось ставить задачу и преодолевать. А сейчас все это казалось бессмысленным. Дети выросли, тема неблагодарности снята. Образ Севки развеялся по ветру. Что остается? Ничего. Оказывается, выживание и неотмщенность - это и был ее бензин, которым она заправляла свой мотор. А теперь бензин кончился. Мотор заглох. Можно еще поприсутствовать на празднике жизни, а можно уйти, тихо, по-английски. Ни с кем не прощаясь.
Как-то утром Нинон вышла на балкон, посмотрела вниз. Высоты было достаточно, девятый этаж. Свою жизнь, которую годами восстанавливала, собирала по капле, Нинон готова была кинуть с высоты, выбросить, разбить вдребезги.
Рерих говорил, что физический конец - это начало нового пути, неизмеримо более прекрасного.
Нинон перегнулась, как во время зарядки, но не назад, а вперед. Осталось совсем мало, чтобы сместить центр тяжести...
В это время раздался звонок в дверь. Кто-то шел весьма некстати или, наоборот, - кстати.