Укалегон

Рагозин Дмитрий Георгиевич

«Что вам еще нужно? Кажется, мы в расчете».

Поднялись к ней. Простенькая квартирка. На форточке сетка от комаров. Стопка учебников на стуле.

«Но почему?» — спросил я, расстегнув ее блузку и нашаривая застежку лифчика.

«Что?» — она гордо расправила плечи.

«Почему ты не отвечала на мои письма?»

«Я решила, вы только ищете повод для знакомства…» — даже в постели она с надменным упрямством обращалась ко мне на «вы».

«А ты не хотела?»

«Если б не хотела, ответила бы».

Разумеется, не всегда выходит так гладко. Случаются недоразумения. Есть те, что искренне не понимают, чего от них хотят, и другие, прожженные, притворяющиеся непонятливыми. С первыми управиться сложнее. Как объяснить человеку, что он должен платить за свой покой имяреку, которого он в глаза не видел и никогда не увидит? Как втолковать? Пишешь, пишешь и все впустую. Только марки зря изводишь…

55

Я потерял

по дороге несколько ценных мыслей, никак не могу найти. Пошел обратным путем. Более всего смущает слово «несколько». Как будто мысли поддаются счету, как будто мысль — отдельная вещь, которую можно перекладывать, перелагать. Мысль можно только терять. Собственно, мысль — это потеря времени, миг самозабвения. Написал я об этом одному моему добросовестному корреспонденту. Ответила его жена, вернее, уже вдова. Мол, так и так, в среду бросился с двадцать второго этажа, сжимая в руке записку: «Я устал ждать». Успел ли он помыслить хоть о чем-нибудь, пока летел вниз? Или падение поглощает и разум, и чувства, преображая мир в распахнутые настежь врата? Кто-то повернул ключ — с той стороны. Она пишет, что вдень, когда ее муж покончил с собой, моросил дождь и все судмедэксперты сошлись на том, что это странно. Обычно из окон выбрасываются в ясные, солнечные дни или на закате. Самоубийца не в силах вынести тиранического величия мира и торопится шмыгнуть в уютную щель небытия. В дождь нас хранит прозябание грусти. Что же вытолкнуло его наружу? Или записка была подложной? — пространно рассуждала вдова. Написана под диктовку?

Как и большинство моих адресатов, я не знал Феоктистова лично, потому не могу набросать даже в общих чертах его портрет. Но, судя по расстановке слов, по интонациям букв, был он человек осторожный, внимательный, рассудительный. Ничего не делал, полагаясь на авось. Прямому пути предпочитал окружный. На двадцать втором этаже располагался офис его вполне преуспевающей компании, специализирующейся на прокате фильмов ужасов. В тот день он получил от меня письмо, над которым я корпел несколько недель, то впадая в отчаяние, то упоительно фонтанируя, так что в результате, после вычеркиваний и сокращений сотня убористых страниц свелась к одной фразе, с которой бедняга (вот сила слова!) не смог расстаться даже в момент расставания с жизнью. Нет ничего удивительного в том, что жена приписала ее авторство мужу: как часто со мной бывает, в ходе длительной переписки я перенял почерк своего визави.

Уже месяц я добивался от него сведений, порочащих директора кинотеатра, в котором его кошмарный товар находил благодарных зрителей. Феоктистов отделывался туманными намеками на нечистоплотность, на двойную бухгалтерию, но не приводил никаких документально подтвержденных фактов, которые позволили бы мне нанести удар. В свое оправдание он ссылался на всевозможные препятствия, просил еще подождать, но сроки поджимали. Клиент мог, что называется на нашем профессиональном жаргоне, «отмыться». Шел дождь. Прочитав мою записку, он некоторое время сидел в задумчивости. Мои поручения он выполнял под нажимом, получая индульгенцию на вторую жизнь, столь же, судя по всему, пресную, как и первая, но скрашенную ореолом провинности. И всякий раз испытывал раздражение, недовольство собой, мечтал о том, как бы покончить с тягостной зависимостью. Если бы он мог кому-нибудь раскрыться, спросить совета! Но единственный человек, с которым он позволял себе откровенность, был я, использующий его откровенность в своих корыстных целях. Смерть подступила слишком близко, чтобы рассмотреть ее во всех деталях. Он нашел ее обобщенной, безликой. Голос прозвучал: разрешение получено. Осталось выполнить необходимые в подобных случаях формальности, взглянуть в зеркало, поправить галстук, проверить, застегнуты ли пуговицы. Редкий случай: письмо пришло вовремя. Запоздай оно на день, на два, его настроение переменилось бы и в безысходности двойного существования он познал бы истинное счастье. Пользуясь правом стороннего наблюдателя, я видел его смерть воочию. Она была строга, но желанна. Но сам он, разумеется, ее не замечал, даже не чувствовал. Для него она была всего лишь окончанием срока, числителем без знаменателя. Он поискал в себе хоть немного страха, способного удержать его по эту сторону стекла, и не нашел. Терпение перетерло жизнь в безжизненную труху. Виноват, заигрался. И все ради двух-трех ночей и воспоминаний о них, заставляющих повторять то, что неповторимо. Распахнул окно. Ветер ударил в лицо холодными брызгами. Влез на узкий подоконник, держась за раму. За спиной далеко-далеко зазвонил телефон. «Вы ошиблись номером», — пробормотал он и шагнул в пустоту.

56

За что ухватиться утром, вживаясь в день? Душа горит на медленном огне. Характеры столпились: сибарит, циник, эраст, паразит. Вода расходится неравномерными кругами. Влечения, как спущенные с ее ног чулочки. Сон забыт безжалостно, бесповоротно. Человек без маски говорит: я бес. Долой предчувствия, предсказания. Переспав с роковой женщиной, я потерял интерес к будущему, или, возможно, будущее потеряло интерес ко мне. Отныне я не заинтересован во времени. Навряд ли когда-либо меня посетит мысль, оправдывающая мое существование.

Слишком много других, безотрадных, непосильных, непоследовательных, не дают проходу.

Я легко перекраиваю пространство, но время требует особенных усилий, тщания, тщеславия. Повелительный жест ее руки, указывающий единственно возможный путь. Беззвездное небо, беззубое, лучше не придумаешь. Если дом — всего лишь дом, жизнь прекращается. Вытерпеть и уснуть, свернувшись. Стены колобродят. Насилие притягивает восторженные взоры, обостренные стыдливой слезой. Я действую по внушению, изменяю, веселый висельник, вздорный затворник. Это поэзия, если кто не понял — протяженность. Женщина, расписанная с головы до пят несмываемыми знаками, тешит самолюбие, говорит шепотом. Мир раскроен. Память подсказывает трамвайную ветку, железнодорожный переезд, схему метро, зацелованную пассажирами. Кольцо врезается в палец.

Взявшись за письмо, я старался нагрузить каждое слово смыслом настолько, чтобы оно превратилось в мину, готовую взорваться, как только читающему вздумается сойти с проторенной тропы. Миссия письма — застать врасплох рассеянного путника, идущего, как ему представляется, по своим делам. С каким же сопротивлением и недоверием должен он встретить известие, что идет он не по своим, а по моим делам! Требуется немало прилежного хитроумия, чтобы, сбив его с толку, подвести к пониманию, что после прочтения моего письма его жизнь, хочет он того или нет, изменилась безвозвратно. Шел в комнату, попал в другую. Он в новом мире с новым набором опасностей и искушений. «Это западня!» — невольно восклицает он, и в следующих письмах моя задача — разубедить его в этой напрашивающейся мысли. Исподволь он должен осознать, что это не западня, а дар судьбы. То, что в человеке загадка для него самого, — это использовать, на этом играть.

Я бы хотел, чтоб наш дом походил на старинную усадьбу, с косыми, подмазанными известкой колонными, душными флигелями, большими вазами, набитыми сором, дешевыми подделками знаменитых картин в темных галереях, высокими зеркалами в узких простенках, статуями в нишах, библиотекой, составленной сплошь из энциклопедистов в свиной коже, с вуалью паутины, с этажерками, с антресолями, но, увы, как себя ни переиначиваю, ни малейшего сходства! Это скорее ангар, разделенный ширмами и фанерными перегородками. Самый благой замысел заканчивается вот этим: привычкой жить в невыносимых условиях. Пусть решают другие. А я… я все условия выполнил. Раздел тела, подраздел. Если б я доверился Кларе во всем, без укромных подтасовок, подмен с моей стороны, дом остался бы на стадии зеркала. Она не давала мне времени подумать, она не позволяла ничего перестраивать. Жить надо, видите ли, в готовом доме, сложенном чужими руками по чужому плану, иначе несдобровать: не может же художник жить на своей картине! Искать точки несовпадения желаемого и действительного, выстаивать очередь за наказанием. Ее выбор странным образом отвечал моему вкусу. С этим ничего не поделаешь, с этим приходится считаться. Подержанная плоть распускается на вервие, незаменимое в домашнем обиходе. Дом как дом, вот что ей нужно, чем она довольствуется. Морох хором. И мне еще предстоит найти в этом новом наивном доме святое место, стяжение пространства, обращенного внутрь себя, куда я мог бы водрузить ларь с ларами, пенатами и прочими фетишами, место покоя и по совместительству линия разрыва. Поиск совмещений и есть моя осознанная цель, направление моего недреманного любопытства.

Хожу вокруг да около, всхлипываю, хихикаю, и вдруг на душе скребется оно, уполномоченное свыше, прущее снизу, обида, обольщение… Еще одно усилие одолеть очевидное. Вдохнуть жизнь в несчастную обтекаемую болванку. Сделать временным безвременное, неусыпное.

57

Степан ходил по кухне, задумчиво пиная кочан капусты. Видеть задумавшегося слугу всегда неприятно, поскольку, с точки зрения хозяев, он может думать только о том, какую устроить им пакость, и хорошо, если он только натрет мелом сиденье стула, а то, глядишь, подсыплет в суп крысиного яда или подожжет библиотеку. Я поспешил прервать его задумчивость прежде, чем она увенчается законченной мыслью, приказав бездельнику сходить за почтой. Бездельник скривил лицо, но подчинился, еще бы, куда он денется! Пусть только попробует воспротивиться, сгною, уничтожу! В отличие от него, у меня, слава Богу, нет нравственных устоев, я сторонник быстрой и суровой расправы. Власть не знает жалости, если она власть.

Посылая Степана, я, разумеется, знал, что сегодня писем не будет. Есть такие дни, редкие, но предсказуемые, когда почтальон может посвятить себя семье, сходить с дочкой на концерт, приласкать жену, не справляясь с часами, поесть, тщательно прожевывая, почитать книжку, не заглядывая в конец и смакуя солецизмы. Обычно в такие дни я просыпаюсь с немым восклицанием: «Писем не будет!», и никогда не ошибаюсь. Вообразите же мое удивление, когда Степан появился в моем кабинете и с брезгливой гримасой положил маленький узкий конверт на край стола. Письмо оказалось составлено из букв, вырезанных из газеты. Я был так взволнован, что, только пробежав до конца листок, опомнился и сделал знак Степану, старавшемуся по выражению моего лица догадаться о содержании, возвращаться назад к своему кочану.