Укалегон

Рагозин Дмитрий Георгиевич

Хотя и было приклеено внизу вместо подписи: «Семирамидин», по запаху, по индивидуальным особенностям безграмотности, по наивной попытке скрыться с помощью заемных букв я сразу установил, что письмо — дело рук Нины О. Семирамидин грозил, если я не прекращу преследовать известную мне особу, прибегнуть к крайним мерам. «Крайние меры»! Я бы советовал всем начинающим шантажистам раз и навсегда выкинуть из своего лексикона подобные ни к чему не обязывающие штампы. То что под «известной особой» — а мне известно немало особ, подходящих под определение «известная», — скрыта Нина О., ладно, не буду мучить — Нина Отрадная, она же автор грозного письма, понять, как я уже сказал, было нетрудно, да и расчет был по-видимому такой, что я не поддамся на примитивный

обман. Не раздумывая, я поехал к ней.

«Я получил твое письмо».

«Письмо? Какое письмо?» — Нина слегка порозовела.

«С угрозами в мой адрес».

Она стала пунцовой.

«На твоем месте, — сказал я сухо, — я бы бледнел, а не краснел».

Нина подошла к окну и встала против света, чтобы в моем распоряжении остался только темный силуэт.

«Ты безжалостный человек, — сказала она презрительно, — чего ты от меня хочешь? Денег? Я уже отдала все, что у меня было. Серьги, броши, кольца, браслеты, ожерелья, цепочки… Теперь тебе нужно мое тело? Что ж, бери!»

Эта тирада, повторяемая на все лады с незначительными вариациями, преследует меня с тех пор, как я…

«Нет, нет! — я поспешно, наверно, слишком поспешно ее прервал. — Другое».

«Другое?» — с нескрываемым разочарованием повторила Нина и действительно побледнела.

«Я хочу знать, кто такой Семирамидин».

«Семирамидин? — она посмотрела на меня с удивлением и вдруг расхохоталась. — Какой ты странный. Не могла же я подписаться своим настоящим именем!»

«Но откуда ты взяла имя?»

«Ну взяла, не помню, в какой-то газете…»

«Где, покажи».

Она принесла газету из спальни. В пестром ковре объявлений я нашел вырезанный маникюрными ножницами прямоугольник, под которым значилось: «…Профессиональный маг, привороты, сглазы, порча». Вскоре я поднимался по лестнице в другом конце города.

Дверь открыл испитой тип в серой пижаме. Лицо заспано, волосы набекрень.

«Смирдин, — представился он, протягивая руку. — А ты, как я понимаю…»

«Да, он самый!» — оборвал я его с досадой.

На круглом столе грязные тарелки и рюмки. Буфет украшают часы с мертвыми стрелками. В рамке групповая фотография людей с лопатами и тачками. За окном дождь и еще раз дождь. Пепельница с трупиками. Обои цвета кислой капусты. Как будто не я, а он попал сюда ненароком, без предуведомления. Смирдин… Мы никогда не виделись, но переписывались уже много лет. Переписывались — громко сказано. Он был самой мелкой сошкой в моих угодьях. Чаще всего писал он шутовские эпистолы, на которые я не видел смысла отвечать.

«Вот ты какой! — сказал Смирдин, улыбаясь. — Я тебя представлял другим. Маленьким, лысым, с искусственным глазом…»

Я не знал, плакать мне или смеяться.

«Я был уверен, что ты меня найдешь, ты у нас такой прозорливый и пронырливый…»

«Зачем я тебе понадобился? Если какое-то ко мне дело, написал бы в письме».

«Ты же знаешь, все письма просеивают».

Да, перлюстраторы, печальная реальность нашего ремесла. Никто их не видел, но в существовании их не приходится сомневаться. Они вскрывают и прочитывают чужие письма не ради государственных интересов, а самочинно. Делают они это в высшей степени скрытно. Редкость, когда письмо приходит со следами жирных пальцев и посторонних слез. Встречаются, правда, так называемые поборники правописания, которые не стесняются расставлять пропущенные запятые, но это исключения в их серой среде. Рядовой перлюстратор горд своей незаметностью и незаинтересованностью и более всего заботится о том, чтобы никто не заподозрил о его существовании. Я принимаю их как неизбежное зло, поэтому пишу напропалую, не задумываясь об их призрачном соучастии, даже когда содержание письма должно оставаться в тайне. Я уверен, если перлюстраторы и поймут что-либо в моих околичностях, они не пустят свое знание в ход, чтобы не выдать себя. Но есть люди, и Смирдин в их числе, которых одна мысль, что кто-то непрошенный, да еще и не уполномоченный властью, вкушает их преступные

фантазии, приводит в ярость, проступающую «вторым смыслом» в каждом слове их писем, впрочем, довольно пресных, поскольку вся ярость уходит в подтекст, обращенный к перлюстраторам, существам робким, безобидным и, на мой взгляд, в чем-то даже полезным. Не будь их, как знать, не станем ли мы заложниками наших словоизлияний, падем жертвой страстей? Опытный взгляд, выискивающий крамолу, и то праведное негодование, которое они наверняка при этом испытывают, вносят в нашу писанину толику трезвой действительности. Иногда случается, что перлюстратор тот самый человек, которому направляешь письмо. А если учесть, что нести двуличие по силам не всякому, легко представить, какой сложный, волнующий ответ приходит порой на пустяшную открытку по случаю тезоименитства.

Кстати, каюсь, некоторое время я подозревал, что Смирдин — один из них. Уж больно красиво он писал письма, по накатанной, да еще эта показная ярость, едкие упреки по поводу «соглядатаев», которыми он уснащал бесчисленные постскриптумы. Но сейчас, при личной встрече, я видел, что нет, не потянет. Слишком расчетлив и одновременно слишком расточителен. Не хватает идеализма. Судя по почерку, в детстве он был резок, раним, подл. Жизнь его меняла, пользуясь любым удобным случаем. Из всех передряг выходил он победителем, но при этом — другим человеком. Я советовал ему вести дневник, записывать не столько события, сколько то, что не назовешь событием, но, кажется, он меня не послушал, во всяком случае, уверял, что фиксируют свои дни только те, кому жить лень и кто таким образом пытается оправдать свою никчемность, но я понимал, что даже если бы он завел дневник, то никогда бы мне не признался.

«Так зачем я тебе понадобился?»

«Во-первых, — сказал Смирдин, — мне хотелось посмотреть на того, кто держит в страхе всю нашу шатию-братию».

Я был в растерянности. В мои жизненные планы не входило себя обнаруживать. Попасться на такую глупую уловку! Неужели время мое прошло? И теперь с легкой руки Смирдина меня будут узнавать в лицо? Я еще не готов быть из плоти и крови. Я привык присутствовать незримо повсюду, в каждой точке не только пространства, но и памяти. А тут какой-то Смирдин, воспользовавшись случаем, говорит, что мне пора на покой, пожинать лавры за свои прошлые заслуги и не высовываться! В конце концов, это несправедливо, пусть и неспроста! Кочан капусты — известная особа — объявление в газете — только такой скороспелый набор и мог меня провести. Да еще воспользоваться днем, когда письма не ходят!

«А во-вторых?» — спросил я.

Смирдин выдержал паузу.

«Некоторое время назад я начал собирать твои долговые расписки. Не поверишь, мне удалось разыскать почти все. Это было непросто. Я рисковал здоровьем и репутацией. Удивительно, никто из твоих друзей не выбросил ни клочка с твоим автографом. Одних приходилось умолять, стоя на коленях, другим — угрожать холодным оружием. Но результат стоил того…»

«Еще бы, теперь мой дом в твоем распоряжении!»

«Можно и так сказать… Но если по-честному, твой пресловутый дом мне и даром не нужен, он все равно, судя по всему, уже заканчивается. Вот что я предлагаю: ты будешь доживать в доме, а мне перейдет твое дело…»

«Мое дело?» — я похолодел.

«Ну да, все твои угрозы, вымогательства, твое вероломство, вся эта почтовая параферналия — конверты, адреса, марки…»

«Марки?!.. А что же буду делать я?»

«Почивать, потчевать, почем я знаю!»

Кочан капусты, катающийся под ногой задумавшегося холопа, как отсеченная голова…

Я ждал, когда настанет этот миг, и вот он настал, одинокий столб посреди бескрайних равнин. Неподвижный — настал. Рифма: время-бремя-семя. Я должен быть счастлив, и я счастлив. Никогда еще мне не было так легко, так грустно. Я еще не задумываюсь о том, что последует. Наверное, придется опять лезть на рожон, лететь вверх тормашками. Но сейчас я человек без будущего, я свободен.