Украсть у президента
Шрифт:
– Я друг Ивана, – соврал Горецкий. – У меня осталась вещь, которая Ивану принадлежала…
Он не успел договорить, как дверь вдруг распахнулась, и он увидел перед собой низенькую и очень хрупкую женщину с совершенно седыми волосами и черными бездонными глазами, выплаканными досуха. Она всматривалась в лицо Горецкого, будто пыталась его узнать, распознать в нем человека, которого когда-то уже видела, когда еще был жив ее сын, и, наверное, признала, потому что он знал ее сына и это все решило.
– Вы
Она закивала часто-часто и вдруг шагнула к нему и прижалась. Она не плакала и ничего не говорила. Так она изливала ему свое одиночество. Горецкий осторожно обнял ее и старался не шевелиться, чтобы не мешать ей скорбеть, а сам тем временем окинул цепким взглядом убранство, едва освещенное по-пенсионерски тусклой двадцатипятиваттной лампочкой. Старые вещи. Треснувшее зеркало. Ручка на туалетной двери оторвана и болтается. Некому прикрутить.
– Вы знали моего Ваню? – жарким шепотом спросила женщина, заглядывая в лицо Горецкому.
Он успел, к счастью, состроить печально-сочувственную гримасу.
– Так точно! – ответил Горецкий. – Мы с вашим Иваном вместе служили. Друзьями были, можно сказать. А теперь вот я по делам службы оказался в Воронеже и решил вас навестить.
Опустил руку в карман и достал перочинный нож с пластмассовыми накладками на рукоятке. По какому-то наитию Горецкий купил этот нож на вокзале при отъезде из Москвы.
– Мне Иван его дал, – сказал Горецкий. – Незадолго перед тем…
Он добавил скорби собственному взгляду.
– И так у меня этот нож остался. Как напоминание о нем. Но я считаю, что эта вещь должна храниться у вас.
Женщина взяла в руки нож осторожно, как святыню. Словно это были как минимум новообретенные мощи.
– Спасибо! – сказала она, и у нее задрожали губы.
Горецкий понял, что не прогадал с этим ножом. Вещь как пароль. Как пропуск в дом. Как ключик к сердцу.
Мария Николаевна взяла Горецкого за руку, словно он был ее маленький сын, и повела в комнату. И здесь царил полумрак, потому что в четырехрожковой люстре горела одна-единственная тусклая лампочка, в свете которой с портрета на стене на Горецкого смотрел явно веселого нрава юноша, и Горецкий безошибочно «признал» в нем своего якобы сослуживца.
– Да… Ваня… Каким я помню…
Мария Николаевна всхлипнула, но слез у нее не было. Дотронулась до портрета и провела нежно ладонью.
– Как вы тут без него? – спросил Горецкий.
Она замотала головой, показывая, что не надо ее ни о чем сейчас спрашивать. Горецкий осторожно ее приобнял.
– Простите, что так долго к вам ехал, – сказал он покаянно. – Хотя мы и государевы люди, и служба, и свободного времени нет, а все-таки обязан был выкроить денек, проведать вас.
– Я все понимаю, – шептала женщина. – Я не в претензии.
–
Она замотала головой.
– Что, неужели совсем никто не появлялся? – будто бы осерчал на своих сослуживцев Горецкий.
– Нет.
Значит, никто из окружения Ивана Алтынова за это время здесь не объявился. Весточку от Вани не привез.
– Да-а, – тяжело вздохнул Горецкий. – Стыд и срам.
– Не говорите так, – сказала женщина всепрощающе.
И все сжимала в руках нож, якобы принадлежавший когда-то ее сыну.
– Вы с дороги? – вдруг всполошилась она. – Голодный, наверное?
Горецкий сделал неопределенный жест рукой.
– Голодный! – определилась в своих подозрениях женщина. – Я сейчас!
Горецкий не пытался ее остановить, справедливо рассудив, что за привычными домашними хлопотами она окончательно уверует в святость дружбы Горецкого и ее сына.
Уже через несколько минут, хлопоча с серьезным выражением лица, Мария Николаевна заставила стол тарелками: овощной суп, молодая картошка («я как раз перед вашим приходом чистила на завтрашнее утро»), огурцы и помидоры, хлеб, водка (не распечатанная и явно давно хранившаяся в доме). Очень было похоже на то, что почти все, что присутствовало на столе, было добыто на собственном огороде или куплено на близлежащем рынке, где цены не кусачие. Здесь пахло бедностью. Горецкий успел познакомиться с убранством комнаты, пока хозяйка накрывала на стол, и не обнаружил никаких признаков финансовой состоятельности обитателей жилища. Телевизор – старый «Рубин». Будильник «Севани». Старая настольная лампа с оборванным шнуром. Потрепанные книги в мягкой обложке из серии «Классики и современники», знакомой Горецкому по его детству. Ни одной новой вещи.
– Я тут собрал немного денег, – сказал Горецкий. – Я буду очень рад, если вы их примете.
Он очень правдоподобно изобразил смущение и выложил на стол сложенную вдвое средней толщины пачку сторублевок. Мария Николаевна смотрела на деньги и оставалась неподвижной. Горецкий терпеливо ждал. Женщина вдруг потерла ладонями щеки и глаза, как будто умывалась, – вверх-вниз, вверх-вниз, и произнесла тусклым бесцветным голосом:
– Если бы вы знали, как страшно в конце жизни оставаться одной.
Ей было едва за пятьдесят, но для нее это уже был конец жизни. Потому что впереди ее ничто не ждало. Никаких других событий, кроме смерти.
– У вас есть мама?
– Да, – ответил Горецкий.
Она скорбно кивнула. Горецкому впору было устыдиться, что он не сирота.
– Вам, наверное, трудно живется? – сказал он.
– Мне теперь совсем не живется.
– Я понимаю. Но я материальный план имею в виду.
– Пенсия, – сообщила коротко женщина.