Укус
Шрифт:
— Ты, гляжу, прослушала курс мировосприятия по Владу Цепешу.
Она издала короткий смешок.
— Такая уж я. Компромиссы я оставляю другим. Что до меня — просто предоставьте мне всех этих бестолочей, что гонят во весь опор, когда у них полный багажник детишек. Всех этих в дым пьяных водил. Всех тех, кто подрезает на узкой дороге, а потом еще и средним пальцем из окошка тычет. Всех родителей, что, не уделяя должного внимания своим детям, позволяют им утонуть в бассейне, попасть под машину… дают шанс собакам покусать или маньякам — увести у всех на виду.
— Как же возлюби-ближнего-своего?
— Я предпочитаю беспокоиться о жертвах ближних своих, — с грустной улыбкой произнесла она. — Прости. Просто есть такие вещи, которых я не выношу ни в какой форме.
— А я вот помню те времена, когда твоей самой большой заботой было получше загореть на солнце.
Снова короткий смешок.
— Сиэтл и загар — вещи несовместимые. Нигде не встречала больше непрекращающиеся дожди. Вот почему я вернулась в Лос-Анджелес, как только выросла.
— И вот он у тебя есть, — сказал я.
— Кто?
— Классный загар.
— Вся пропеклась, — хмыкнула она.
Воспоминание о Кэт, обнаженной на черной простыне, размытым флюидом проплыли через мое сознание. Я покраснел, но она этого, конечно, не могла заметить. И еще у меня что-то снова стало оживленно в штанах. Этого она подавно не углядела бы.
— Эллиот хотел, чтобы я загорела, — объяснила она.
Кто бы не хотел, подумал я.
— Я тоже, — сказала она, — хотела не то чтобы иметь этот загар, просто — загореть. Нежиться нагишом под лучами солнца. Чувствуешь себя такой свободной… и такой настоящей. Чувствуешь, как свет касается тебя. Чувствуешь легчайшее дуновение ветра. И даже дождь — в радость. Каждая капля, падающая на кожу, что-то в тебе оживляет, очищает… и это прекрасно, прекраснее, чем что бы то ни было.
— Звучит здорово, согласен.
Она помолчала.
— А потом в моей жизни появился Билл. И все эти волнения. Может, все из-за новостей по телевизору. Может, Билл втянул меня в это. Когда я росла, ты знаешь, ужинать на кухне было хорошей традицией. Мы ели перед телевизором только в очень особых случаях. Но Билл обожал есть в зале и смотреть новости. Он на них всерьез подсел, как мне иногда казалось.
— Чем он зарабатывал на жизнь?
— Он был врач. Педиатр. Хотя, своеобразный педиатр — детей ненавидел.
— Он… ненавидел детей?
— Именно так. Ненавидел детей — но обожал вечерние новости. Иной раз мне казалось — если б телеэфир мог от него родить, он обзавелся бы кучей эфирных детишек.
Зачем ему какие-то эфирные детишки, когда у него с тобой могли быть свои? — подумал я, но вслух ничего не сказал. Прежде чем задавать такие вопросы, лучше узнать чуть побольше.
— Так или иначе, я была вынуждена сидеть с ним и смотреть новости. Дело ведь было не только в ужине. Мне просто деться было некуда. Приходилось сидеть, есть вместе с ним… этакий обязательный час кошмаров перед сном. Ведь они ни о чем не рассказывают в вечерних новостях, кроме смертей и стихийных
— И о том, как вредна современная еда, — добавил я.
— Вся современная еда, — завершила Кэт.
— Да, похоже, что вся.
— Дело в чем — всего этого я знать не хотела. Но мне это пихали в глотку вместе с едой. И после какой-то порции ты начинаешь понимать… откуда это все. Ужасные вещи случаются с людьми, иной раз — просто из-за того, что им не повезло оказаться не в том месте и не в то время. Но чаще всего — из-за того, что люди не думают. Из-за того, что им наплевать. Понимаешь?
— Еще бы.
— Они, похоже, ни капельки не задумываются о последствиях своих действий.
— С другой стороны, — заметил я, — кому хочется провести жизнь в ожидании того, что вот-вот произойдет худшее из возможного?
— Ты проживешь дольше без пустых надежд. Твои дети — тоже.
— Но какое веселье от такой, пусть даже долгой, жизни?
Кэт пронзила меня взглядом.
— Знаешь вообще, сколько детей умерло из-за того, что их матерям приспичило бросить их и посидеть на телефоне, или сбегать к соседям, или пропустить рюмку-другую в баре?
— Нет, — сознался я.
— Много, — последовал ответ. — А все эти дети, которых похищают педофилы? Одному Богу известно, через какой ад они проходят. Эти звери измываются над ними, насилуют, могут убить в любой момент. И, уж поверь мне, огромный процент этих детей угодил в их грязные лапы по одной простой причине — их легкомысленные мамочки не составили себе труда присмотреть за ними получше.
— Или папочки, — завершил я.
— Матери — важнее. Это они их родили. Это они в ответе за безопасность ребенка. Когда что-то плохое происходит — почти всегда виновата женщина, которой было наплевать.
— А как насчет тех ребятишек в грузовике? — спросил я ее. — Ведь это, похоже, их отец был за рулем. И ты сама назвала его глупым сукиным сыном — помнишь?
— Да. И он взаправду — глупый сукин сын. Но мать тех детей — дура, которая позволила себе заиметь от него детей, хотя делать это явно не следовало. Но, коль скоро она их родила, она не должна никому, будь то отец или сам Господь Бог, везти их в открытом кузове машины, что мчится на такой скорости по дрянному ночному фривэю.
— Не забывай разбитую фару, — улыбнулся я.
— Если она не может за ними присмотреть как надо, она не должна была их заводить. Тупая сука.
Я смотрел на Кэт. Чтобы понять выражение ее лица, требовалось побольше света — но лицо ее было обращено к ветровому стеклу, твердый взгляд устремлен вперед, пальцы твердо сомкнуты на руле. Я почти ощущал ее напряжение… и жар ее ярости.
— Будь у меня дети, — сказала она, — я бы заботилась о них. И они никогда не утонули бы в ванне, не обварились бы, до них бы не добралась чокнутая собака или чокнутый человек. Я была бы с ними. Я бы защитила их.