Улей 2
Шрифт:
Мать вашу.
Сухим из воды ему уже не выйти. Но он никак не может решить, тащить ли за собой на берег Исаеву.
— Твоих рук дело? — голос Павла Алексеевича буквально звенит от напряжения. Его учащенное дыхание осязаемо, и взгляд из-подо лба наполнен непосильной яростью.
— О чем ты, папа? — осторожно уточняет Ева, скрещивая на груди руки. — Что ты имеешь в виду?
— Черная папка. Из сейфа.
— Черная папка?
— Пропала.
— Пропала?
У Исаева нервно дергаются веко и нижняя круговая
Это очень плохой знак для Евы. Ее ладони потеют, а по коже проходит озноб. Она напряженно застывает за секунду до гневного срыва отца.
— Прекрати строить из себя идиотку! Перестань, черт возьми, повторять за мной, как попугай, то, что я говорю, — горланит он, сметая разложенные по столу предметы. Они оглушающе звенят и грохочут, приземляясь на мраморный пол, пока мужчина поднимается и выступает из-за стола. Надвигается на дочь, как черная грозовая туча. — Кто, если не ты? Ева… Я тебя… — из-за ярости голос отца срывается и начинает дрожать. — Я придушу тебя собственными руками, если ты до утра не вернешь эту папку.
Во взгляде дочери встречает упрямое сопротивление, агрессию, звериную дикость.
— Я ничего не брала!
Накал эмоций настолько высокий, что обоим становится ясно: кто-то из них вот-вот пойдет в физическую атаку.
— Не смей лезть в мои дела! Знай свое место, Ева. Держись там, где тебе положено, черт возьми!
— Я не брала! Как тебе еще сказать? Будто мне известен код от твоего долбаного сейфа!
— Кроме тебя, никто не мог!
Черные глаза отца, ослепленные гневом — это бездна безумия. В такие минуты спорить с ним смертельно опасно. Только Ева — идентичный плод этого безумия. Яблоко, которое не далеко укатилось от своего дерева. Она не умеет останавливаться перед бездной.
— И что же там, в черной папке? Черные тайны рода Исаевых? Их выдержала бумага? Не испепелилась?
Лицо Павла Алексеевича искажается и багровеет. Он отвешивает дочери увесистую пощечину, но подобное уже не шокирует ни одного из них двоих.
Качнувшись, Ева с инерционной силой натыкается на выступающие книжные полки. Резкая боль тупого удара распространяется по правому боку. Обычно отец задействует свою левую не ведущую руку, чтобы смягчить силу и ее последствия. Но сегодня он не настолько разборчив.
Исаев на самом деле готов ее убить. Значит, то, что пропало, имеет для него реальную ценность.
— Боишься, что могу против тебя свидетельствовать? — зло усмехается Ева, выпрямляясь, и запрещая себе выказывать слабость перед лицом своего карателя.
— Я? Боюсь? — на лице Павла Алексеевича теснится презрение вкупе со злостью. — Тоже мне, Павлик Морозов[1]! Запомни, Ева, все провальные проекты ликвидируют. Без следов. Это подтверждает история. Никто не оставляет мутантов и калек свободно бродить по миру. Какими бы ограниченными, гнилыми и тупыми они не были — рано или поздно они приведут вредителей к своему создателю. Я все больше склоняюсь к тому, что из тебя, дочь, выходит абсолютно не то, что подразумевалось под грифом «наследник». Уймись
Даже если учесть, что эта угроза преподнесена в порыве безумного гнева, слова отца звучат устрашающе.
— Прекрасно, — тон Евы язвительный и хриплый. — Можешь убить меня прямо сейчас! Потому что я ничего не брала. И возвращать мне, стало быть, нечего. Нечего!
Исаев протяжно и шумно выдыхает. Стремительно поднимает правую руку, и Ева едва способна удержаться от естественной человеческой реакции: отступить и прикрыться. Стоит, несгибаемая, в ожидании своего приговора.
Отец ведет ладонью по лицу и, поджимая губы, презрительно морщится.
— Убирайся! Пошла вон!
Пользуется предоставленным ей шансом. Направляется к себе в спальню, слабо регулируя свое раскоординированное передвижение по дому.
— О! Ева. А где папа? Пора ужинать.
К горлу моментально подкатывает тошнота. Из-за упоминания о еде. Из-за искусственного голоса матери.
— Я не голодна, — сипит ей в ответ.
— Как это — не голодна? Знаешь, я не люблю этого…
— Мама! Пожалуйста… Я очень устала.
Не в состоянии отследить реакцию матери взглядом. Не может сфокусироваться. Да и ей, в действительности, сейчас на это наплевать.
— Хм… — последнее, что слышит.
С силой захлопывает дверь и громко щелкает замком. Отступает в центр, противясь малодушному желанию рухнуть прямо за порогом.
Закидывая голову назад настолько, что в шейных позвонках возникает болезненное жжение, зажимает рот рукой. Протяжно кричит. Хотя этот вопль, по звуковой амплитуде, всего лишь глухое мычание. Он разрывает больше внутренний баланс, нежели внешний.
Когда воздух из легких перестает выталкивать этот крик, Ева судорожно вдыхает. Всхлипывает. Стонет. Совершает ряд шумных глотков воздуха.
Дрожит всем телом, заламывая руки. И мечется по спальне словно звереныш, запертый в клетке.
Неосознанно прочесывает ногтями запястье левой руки. Еще, и еще. Оставляя красные полосы. Нестерпимо желает содрать кожу полностью.
Сдерживается. Едва-едва… Обхватывает руками голову.
Мечет взгляд по пестрым книжным полкам. Натыкаясь на канцелярский нож, зажмуривается, резко разворачиваясь.
«Нет… Нет… Нет…»
«Господи…»
Ищет выход.
Как ей не сойти с ума? Как удержать равновесие?
«Господи…»
— Адам… Адам… — шепчет практически беззвучно, словно одержимая. Спотыкается о мебель в поисках смартфона. — Адам…
Только он может прекратить это саморазрушение. Только он может перенаправить ее энергию в иное русло.
— Адам, — выдыхает в телефон его имя и замирает, слыша, насколько странно и незнакомо звучит собственный голос. — Можно, я приеду?
Пока Титов молчит, сердце у Евы в груди совершает две остановки и, соответственно, столько же перезапусков.