Улей
Шрифт:
— Сержант. Принимай.
Васпа скривился, словно ему дерьмо под нос подсунули. Вся раса красотой не отличалась, но тот, кто стоял перед нами, легко мог стать главным страшилищем детских сказок. Неровный и абсолютно лысый череп. То ли травмы головы были, то ли акушерка, принимая роды, несколько раз уронила младенца. Маленькие, глубоко посаженные глаза, крючковатый нос и рот с настолько тонкими губами, что я едва заметил их на лице.
За спиной закрылась дверь, патруль ушел. Но от того, что с нами остался всего один васпа, а не четыре, легче не стало. Недоступны мне шпионско-внедренческие тонкости, это Тезон специалист.
— Свиньи из лужи чище вылезают, — негромко, но очень четко произнес сержант. — Не ждем приказ. Раздеваемся.
Где-то я это уже слышал. «Бойцы, я не понял. Разделись до исподнего», — в исполнении Публия. Как будто не уходил из лагеря.
Я расстегнул ремень и стащил через голову сырую от пота рубашку. Забитые мышцы плохо слушались, а от слабости я чуть не упал. Сейчас бы в терму, а потом нырнуть в прохладный бассейн. Я сложил грязные вещи комом и собрался бросить его на пол.
— Куда?! — гаркнул сержант. — Пол загадить хочешь? Для кого бочки поставлены?
Бочки. Те самые вдоль стен. Я открыл первую попавшуюся и положил туда форму. Запоздало вспомнил, что исподнее мое. Побрезговал надеть то, что было на трупе. Заметит сержант или нет? Проклятье. Клянусь, выберемся отсюда — больше никогда не буду хихикать над разведчиками.
— В душ! Бегом.
Я снял с себя последнее, швырнул в бочку и успел сделать только два шага за Тезоном.
— Стоять! — васпа затормозил разведчика, выставив вперед руку на уровне клейма на груди, но немытого тела не коснулся. — Улей не наш. Как так?
— Мы летели на вертолете… — начал повторять легенду Тезон.
— Не сейчас. Потом расскажешь, — ответил сержант и широко улыбнулся. — Ты мне все расскажешь. Пошел!
С ремонтом в душевой не стали изобретать ничего нового. Выложили стены ровными рядами керамических плиток, как бойцов в строй поставили. Каждая плитка видела грудь четвертой, считая себя первой. Швы между плиток сверкали чистотой. О, да, цзы’дарийские кадеты знали в этом толк. Любимое наказание от инструктора — заставить оттирать швы от грязи и мыльных отложений собственной зубной щеткой. А вот отсутствие самого душа в душевой удивляло. Мыльницы есть, мыло в них есть, а душа нет.
Разгадка ударила в спину струей ледяной воды. Воздух вышибло из легких, я засипел, хватаясь руками за стены. Тело вмиг оледенело, а когда сержант перекрыл шланг, пришел жар и острая боль.
— Намыливаемся в темпе! — скомандовал васпа все тем же ровным и спокойным тоном.
Лишний раз подгонять меня не имело смысла. Я и так с остервенением растирал мышцы куском мыла, пытаясь хоть как-то уменьшить боль. Но сержант снова открыл шланг, и пытка возобновилась. Рядом сипел и отфыркивался от воды Тезон, разведчику тоже досталось. Полотенца нам не выдали. Мы так и стояли: голые, замерзшие, скрюченные от озноба. Клацали зубами и обтекали, пока васпа сворачивал шланг. Вместо полотенец он протянул нам черные очки на резиновой ленте. Я взял их замерзшими пальцами и с трудом натянул на голову. Если я правильно понял суть процедур, то сейчас будет антибактериальная обработка.
Роль камеры для дезинфекции выполняла тесная комната, залитая ровным фиолетовым светом. Сержант загнал
Глава 7. Допрос
То, что в нашу легенду не поверили, совсем не удивляло. Но я ждал карантина, клетки, запросов на главную базу, чтобы разобраться. Разговора по душам с вежливым безопасником, в конце концов. Но сержант повел себя так, будто мы на войне, а я вернулся из глубокого тыла противника. Уже перевербованным, ага. И чтобы исключить вероятность шпионажа, меня решили допросить.
— Сюда, — коротко сказал сержант, открыв дверь.
Странное было помещение. С потолка свисали ремни, железные крюки, как в холодильнике для хранения мяса. Коровьих туш целиком. В одном углу стоял рабочий письменный стол, маленькая тумбочка. В другом жаровня с тлеющими углями. А в третьем, словно в насмешку над всем остальным, лоток с хирургическими инструментами. Добавить к интерьеру ведра с водой, швабру, куски железной арматуры и можно начинать сходить с ума.
Пыточная для хирурга с функцией завхоза? Кладовка для хранения того, что не пригодилось другим? Кто здесь служил? Что делал?
— Руки давай, — приказал сержант, снимая петлю ремня с потолочной балки.
И тут я понял. Все-все с самого начала и почти до конца. Васпам было лень возиться с долгими разговорами и перекрестными допросами. Они решили ускориться. Правильно. Быстрее, чем под пытками информацию никак не добыть.
Меня в жар бросило. Одеться сержант не разрешил, я стоял совершенно голый посреди ледяной допросной и потел. У мастеров пыток говорят все. Умирают молча только те, на кого не хватило терпения или времени. Сейчас меня начнут резать на куски, и я заговорю. Буду кричать, плакать от боли, вспомню маму и отца-генерала. Васпа не успокоится, пока не вытянет из меня все, вплоть до точных координат лагеря. Я их не помню. Но когда железный прут начнет перемешивать в моем животе кишки, координаты появятся.
— Я спрашиваю, ты отвечаешь, — заговорил сержант, связывая мои руки за спиной ремнем. Его свободный конец васпа перекинул через балку и намотал на ворот. — Если я тебе не верю или мне не нравятся твои ответы, я кручу ворот и твои руки поднимаются выше.
Я промолчал. Только опустил голову, чтобы было удобнее стоять. Мир надолго перевернулся перед глазами. Мы называли такую пытку «виской». Тело свободно висело на вывернутых в плечевых суставах руках. Да, это больно, но вытерпеть можно. Стало легче. Появилась надежда.
— Как ты попал в руки патруля из чужого Улья? — сержант монотонно пробубнил вопрос, несколько раз повернув ворот.
Я все еще стоял на ногах.
— Летел на вертолете. Пилот сообщил о неполадках в двигателе, — повторил я легенду слово в слово, как ее озвучил Тезон. — Командир пошел в кабину. Машину мотало, быстро теряли высоту. Затем был удар, и меня выбросило в окно. Слава Королеве, я выжил.
За последнюю фразу спасибо патрулю. Запомнил. А сержант снова прокрутил ворот. Еще два оборота и мои руки поднимутся вертикально.