Улица Марата

Гейгер Гюнтер

А вступление Советской Армии в Прагу наполнило западную прессу криками о глобальной советской угрозе. Наконец-то, ненавистная советская империя дала повод к ее открытому осуждению. Однако западная пресса упоминала весьма неохотно, что тогдашний СССР был членом Варшавского пакта, а это равнялось приблизительно тому, если бы Панама или Пуэрто-Рико захотели вырваться из американской гегемонии.

В 70-ые годы Пентагон окончательно скомпрометировал себя распылением диоксина над вьетнамскими джунглями. Еще в начале 80-ых годов зародилось пацифистское движение за установление мира.

Рейган наращивал военные потенциалы, заставляя

русских в свою очередь вооружаться до зубов, тратя весь национальный доход на вооружение, до тех самых пор, пока Горбачев не объявлял выход из продолжительной военной конфронтации.

Это означало закат советской империи, в результате чего первый и одновременно последний президент СССР остался без государства. Россия должна была встать на путь демократии, для этого западный мир и Международный валютный фонд поддержали бы огромную страну миллиардами долларов. Конечно, это могло происходить только медленно, постепенно. Но банки интересовались российскими делами не для блага народа, а для собственной выгоды. Политики лгали и занимались своими меркантильными мелкими играми.

Ельцин обещал, что он будет вести постоянную работу над демократизацией России, однако когда один из субъектов Российской Федерации под руководством бывшего советского генерала Джохара Дудаева захотел выйти из государственного союза, он сбросил маску. Не признанный Россией президент Чечни заявил: «земля будет гореть под ногами русских солдат, если они вступят в Чечню».

Этими словами он разъярил русского медведя до самых глубин его меха, и война на Кавказе началась. Чечня имеет богатые нефтяные месторождения, но это, пожалуй, не единственная причина, почему Россия вела дальше войну вопреки большим потерям, гневу и отчаянию русских солдатских матерей. Имидж Кремля и военных был серьезно подорван. Дальнейшее сокращение империи должно было предотвращаться.

Маленькая кавказская горная страна — это стратегически и экономически важная для русских зона. Однако война стоит большой молодой русской жизни. При этом достоин упоминания тот факт, что русские должны иметь ввиду значительное падение рождаемости и видный коэффициент умирания. Они являются, таким образом, сокращающимся, сморщивающимся в человеческом количестве народом.

Война бушевала вокруг городов и аулов. Для Дудаева и его сторонников не было пути назад. Царь Борис заклеймил борцов за независимость как бандитов и уже заочно приговорил к смерти. Он предполагал вести войну до тех пор, пока предводитель чеченцев не будет захвачен или ликвидирован. Однако это была лишь мечта Ельцина и вера в свою собственную непогрешимость.

Президентский дворец в Грозном был разбомблен, чеченские бойцы ушли в горы. Против русских воюют все, даже женщины и дети. По сообщениям прессы, русские солдаты стреляют в чеченских детей, потому что те бросаются в них гранатами.

«Чеченцы несут войну в Россию» — твердит официальная пропаганда.

Они взрывают жилые дома, вагоны метро, захватывают заложников.

Чеченцы могли взорвать и мой поезд, на котором я приехал из Вены. Однако чеченцы пугали меня меньше всего. Я боялся обычных русских бандитов, о проделках которых мне много рассказывали. Один мой знакомый венский менеджер рассказывал о своем друге, который был остановлен бандитским патрулем на дорогах Белоруссии. Он должен был отдать им все деньги, часы, машину, все, что он имел при себе. Они оставили ему

только трусы. Еще я слышал историю о паре австрийских пенсионеров, которых ограбили в ночном поезде Москва-Петербург, пшикнув им в лицо аэрозольным газом.

Поэтому я сказал своему попутчику фотографу Вольфу, который любил много и громко попиздоболить, чтобы на людях он попридержал язык за зубами и не выдавал в нас европейцев своим пиздежом. По речи нас легко могли засечь бандюки. Они могли заманить нас в ловушку и там замочить.

Ночью я чувствовал себя неприятно при моих частых посещениях туалета, вызванных хроническим простатитом. Если бы кто-то захотел ограбить меня и имел оружие, он мог бы только встать у двери туалета и терпеливо ждать до тех пор, пока я не пойду побрызгать. Да, что и говорить, он просто мог бы заколоть меня, как свинью. В одном венском парке один молодой человек был убит именно таким образом.

Но со мной ничего страшного в России не происходило. Я был принят везде исключительно любезно. Тем не менее, страх ни на минуту не оставлял меня, и частые приступы его не давали мне расслабиться и воспринимать окружающее адекватно. Страх ослабел, пожалуй, лишь к третьей поездке в Россию, так как в этот раз меня сопровождала переводчица. У меня появился языковой мост, теперь я мог все понимать, а не только о чем-то приблизительно догадываться. У нас с переводчицей была особая задача.

Мы намеревались серьезно исследовать культурно-художественные тусовки Москвы и Петербурга на глубинном, мировоззренческом уровне. Кроме того, до Вельмы Кишлер я никогда не имел настоящего знатока России из нашей страны у себя под боком во время путешествия. Она же налаживала культурный хайвэй между Россией и Австрией.

Еще я боялся радиоактивного заражения. Особенно после общения с мамой Игоря Трихомонозова, объяснявший этим выпадение из его головы волос уже полностью к 23 годам. Игорь был в Казахстане при прохождении военной службы, где неподалеку происходили испытания атомных бомб. И хотя территория Казахстана составляет 2 млн. кв. км, и он не был в непосредственной близости, все равно это вряд ли могло остановить радиацию. Это как Чернобыль, заразивший половину Европы. Мы почему-то автоматически связываем Чернобыль с Украиной и не помним, что излучение не знает никаких границ.

По дороге в Москву, на Украине, я, тем не менее, купил у одной бедной бабушки яблок-падалок. А также блюдо вареного картофеля. И съел. Люди, которые толпились в больших вокзалах и у поезда, были в беде. Они предлагали еду и фрукты за гроши. Я видел угольных рабочих в грязных спецовках и в сапогах, выглядевших так, словно в годы перед Великой Октябрьской революцией. Как будто бы время бесследно прошло мимо них. Обращая внимание на одежду людей на платформах и на дорогах, я все же замечал на некоторых фирменные джинсы и другие западные атрибуты.

В поезде меня преследовало предчувствие, что нас обязательно ограбят. Если бы нас ограбили, нам бы пришлось дальше путешествовать автостопом, а, путешествующие посредством автостопа, мы неминуемо стали бы идеальной добычей для воров. На украинские органы власти полагаться нельзя. Ехать же зайцем на восточном поезде невозможно, так как каждый вагон укомплектован двумя проводниками. Но, вероятнее всего, проводники поезда в случае ограбления передали бы нас милиции, а та бы доставила нас в австрийское посольство в Киеве.