Улица Марата
Шрифт:
Для западного человека это казалось дикостью. В наших газетах о России писали только гадости. Конечно, почему люди должны убирать, если у них нет денег? Дворников здесь нет, по крайней мере, я их не видел, но при этом на подъездах устанавливаются современные домофоны.
У Трихомонозовых появился новый большой телевизор. Я слышал в Вене от Лены, что Игорь теперь работает дизайнером и нормально зарабатывает. Зина рассказывала с гордостью, что маленькие девочки в школе, где он преподавал рисование, не хотели его отпускать, но он встретил 22-летнюю, поэтому 8-летние
Я не могу вспомнить точно, поскольку мы бухали несколько дней напропалую, когда я набрал номер Тани. Было ли это в первый же день нашего приезда, или в один из последующих.
— Таня? Где Таня? You give me Tanya!
— Гюнтер, разве вы ничего не знаете? — у телефона был ее
16-летний сын Миша.
— Нет. А что случилось? Я ничего не знаю.
— Гюнтер, позвонипt Изабелле, я сейчас скажу ее номер.
Я позвонил Изабелле, свободно лопотавшей по-немецки, которая оказалась подругой Тани. Спешу объясниться. Вот уже больше месяца, как у меня не было контакта с самым важным для меня человеком в Москве — Таней, первой первой женщиной в мире, познакомившей меня с русской культурой на физиологическом уровне. Прежде я знал лишь имена Достоевского и Тарковского, а Сибирь видел только на карте. От Москвы до Владивостока необходимо ехать неделю на поезде.
В детстве я читал книгу «Долгий путь домой». В ней рассказывалось о бегстве одного польского офицера из сибирского концлагеря в направлении Индии. Это длилось пятнадцать месяцев. Из семи бежавших заключенных к цели добрались лишь трое. Остальные погибли в дороге от физического истощения и болезней.
Девушка, примкнувшая к беглецам по дороге, нашла свою смерть с одним из них в пустыне Гоби. Переход Тибетского нагорья стоил им двух человеческих жизней. Там им повстречался мифический снежный человек. Я думаю, что это правда. Зачем было врать Райнхольду Месснеру?
— Гюнтер, Таня погибла…
Я уже предчувствовал какую-то хуйню, но это было худшее. Теперь мне стало ясно, почему в течение последнего месяца я не мог до нее дозвониться, каждый раз попадая на сына, который мне ничего не говорил. Наверное, он подозревал, что его мать слишком много для меня значит. А я думал, что она меня избегает, потому что я ее предал, сказав, что поеду в Санкт-Петербург в то время, как она организовала мне практику в Москве.
Когда я спросил, смогу ли я бросить у нее кости, она решительно отклонила мою просьбу. «Ни в коем случае! Мой сын этого не потерпит, он всегда ругается, когда у нас живут чужие люди. Кроме того, у меня могут быть заморочки с моим бывшим мужем». Но я этого не понял, посчитав себя жертвой. Только позже до меня дошло, что я и без того бы мог с ней встречаться.
— Это случилось 22 июля в 40 километрах от Москвы. Она попала под поезд, на станции Переделкино…
Таня, что же ты наделала? Был ли это суицид, несчастный случай или убийство? Свидетелей не было. Была ли она бухой и не заметила поезд? Ведь она признавалась мне, что она алкососка. Ну и что!? Почти все мои знакомые алкоголики, но никто из них не попадал под поезд. Сам я тоже алкаш, и
Любовь, пронесенная через годы, превратилась в прах, но она останется жить в моем сердце. На память у меня осталась фотография Тани. И то, что ее плоть теперь разлагалась, не мешало мне дрочить на ее снимок.
Вольф мотался по городу, снимая, как ебанутый. Иногда я составлял ему компанию. У какого-то моста мы обнаружили развалины фабрики. Неожиданно Вольф наткнулся на некую хуевину. Это было что-то странное. Он взял это в руки и принялся разглядывать.
— Я читал в наших газетах, что в России повсюду валяются радиоактивные отходы, а люди об этом даже не подозревают, — сказал я.
Вольф в ужасе отшвырнул хуевину подальше.
— Ой, надеюсь, я не заразился?
Мне было не по себе в этом мрачном фабричном дворе. Если бы кто-то решил нас ограбить, то…
Мне представилась картина, как нас убивают внутри здания длинными кавказскими ножами. Я остался стоять снаружи. Страх перед бандитами в пустынных местах преследовал меня. Хотя на мне не было никаких дорогих вещей, и вряд ли бы кто-то позарился на меня.
У другого выхода стоял какой-то мужик, возможно, сторож. Мы что-то сказали ему по-немецки, он что-то ответил по-русски. Но никто из нас не понял друг друга.
По небу летал вертолет. Он тащил за собой рекламный плакат с изображением полуобнаженной девушки. Мы оказались в парке. Переходить дорогу в Москве куда опасней, чем в Вене, поскольку автомобилисты носятся здесь, не сбавляя скорости, а дороги здесь шире. Когда мы достигли парка живыми и невредимыми, Вольф улегся на скамейку. Вокруг было много молодежи. У входа находился университет. В парке стоял памятник какому-то деятелю с обосраным голубями носом, но мы так и не сумели расшифровать его имя, поскольку оно было написано русскими буквами.
У станции «Кузнецкий мост» ошивалась старушка с двумя котятами — черным и белым. Сентиментальный Вольф погладил черного. Я предложил ему его купить. Зная наперед, что он этого никогда не сделает, я продолжал его поддрачивать. Это стало его задевать. Женщина, подошедшая сбоку, спросила, откуда мы.
— О, Вена! — воскликнула она и предложила взять котенка в эмиграцию.
Видя, что мы не собираемся покупать животное, старушка послала нас на хуй.
После наступления темноты мы вернулись к Трихомонозовым.
— Маша! — сказал я, похлопывая по попке маленькую девочку, поджидавшую нас вместе с двумя своими братьями у входа в подъезд, несмотря на темноту. С детьми нас познакомила прихожанка польской церкви, живущая через дорогу. Это были дети алкоголиков. Вольф сделал серию снимков, а я дал им немного мелочи.
Однажды они появились перед кухонным окном Трихомонозовых, и я бросил им в форточку хлеба, сыра и яблоко. Когда они появились в следующий раз, папа Анатолий прогнал их с криками — «Идите на хуй отсюда!».