Употреблено
Шрифт:
Ройфе пришел в восторг.
– Супер! Грандиозно! Оливер Сакс – врач-невролог и блестящий писатель. Я врач, ты писатель. Мэт плюс Ройфе равно Сакс. Как тебе это? Я ведь тоже сначала был неврологом, а не урологом, как все думают. Специализировался на болях в области половых органов и вот тут-то – опа! – наткнулся на болезнь Ройфе.
– Не знал.
Натан облегченно вздохнул и сказал, изобразив воодушевление, будто его вдруг озарило:
– Итак, пишем книгу!
Однако тут же встревожился, осознав возможные последствия.
– Слава врача, – напомнил Ройфе. – Это же ваша тема. Хотите изучить ее досконально? Вот вам
– Но о чем вы хотите писать? О вашей жизни? Работе? О том, чем занимались, оставив практику?
Ройфе тяжело откинулся на парчовые подушки.
– Вы, кажется, насмехаетесь?
– Я переживаю. Как бы не попасть в зависимость от собственного героя. На журфаке нас предупреждали, что такое случается. – Натан жалко улыбнулся. Знаю-знаю, мол, поверхностный я человек и вообще параноик. – Будет классический случай.
– Никакой зависимости. Совместный проект. Я вас не ограничиваю, вы меня не судите.
– Идет, – кивнул Натан. – Согласен. Несколько неожиданно, но интересно. Я, в конце-то концов, человек свободный. И сговорчивый. Вы ведь уже знаете, о чем собираетесь писать? О чем конкретно?
– О своих экспериментах. О последней работе. С моим последним пациентом.
– Кто же это?
– Моя дочь, конечно. Чейз. Если не считать вас. У вас отличное чутье. Оно нам пригодится.
5
Наоми летела японскими авиалиниями из Шарля де Голля в токийский Нарита. На откидном столике перед ней стоял ноутбук, на экране был сделанный айфоном снимок изысканной туалетной комнаты в первом классе 777-го “Боинга”. Особенно Наоми растрогала маленькая орхидея, пусть и искусственная, в матовой белой вазочке, приклеенной к зеркалу в уборной.
– Ты пролетела прямо надо мной, а я даже не знал. Ты меня убила, – жаловался Натан ей прямо в ухо.
Наоми тихо отвечала ему по спутниковому телефону, сдерживаясь, чтобы не повысить голос, тонувший в гуле самолета. Она терпеть не могла, когда невольно приходилось слушать чьи-то разговоры по телефону. К тому же ее сосед, гигант-голландец – нидерландский paspoort [12] в бордовой обложке Наоми заметила, когда он случайно выскользнул у мужчины из сумки и упал ей на кресло, – сидел совсем близко, они ведь летели не в первом классе, а в так называемом премиум-экономе, оборудованном сдвоенными креслами Sky Shell.
12
Паспорт (нидерл.).
– Из Парижа в Токио летят на восток, а не на запад.
– Значит, ты улетаешь от меня все дальше и дальше, – вздохнул Натан.
Он сидел за столом в номере “Холидей инн” в Блур-Йорквиле, говорил в микрофон своего ноутбука, используя приложение для VoIP, и старался не унывать. Беседуя, Натан рассматривал фотографию обнаженной Наоми – одну из сделанных в припадке апотемнофилии. Она не успела удалить все.
– С чего ты такой сентиментальный? Что за дела у тебя там в Торонто? Мне начинать беспокоиться?
– Дела странные, и я по тебе соскучился, вот и все.
Голландец заказал мартини с водкой. Уже не в первый раз. Мужчина был высоченный и, может
– Расскажи про странные дела.
– Синдром Ройфе. Новый, к той старой болезни никакого отношения не имеет. В последние годы Ройфе работал только над этим. Уж не знаю, открыл он его или просто описал. Ни о чем другом разговаривать не хочет, но и о своем синдроме ничего не рассказывает, пока не соглашусь на книгу.
Про затею с книгой, про сделку Натан написал Наоми по электронной почте, хотел узнать ее мнение. Наоми считала, что если представился шанс выйти за рамки привычной журналистской работы, то рискнуть, безусловно, стоит. Книга – это здорово, пусть даже она появится только в Сети.
– Она правда его дочь? Они живут вместе, и Ройфе ее изучает? То есть она тема его работы?
– Чейз. Ее зовут Чейз, – сказал Натан и впервые подумал: Чейз означает “погоня” – забавно, это имя подходит ей как нельзя лучше. – Да, похоже, дело обстоит именно так.
Подоспели мартини с водкой и плошка с закуской – какими-то мелкими ромбиками вроде орешков – для соседа Наоми. Воткнув “затычки” в уши, на мониторе, встроенном в спинку кресла, голландец смотрел экзотическое японское телешоу, и Наоми, впрочем, без особого интереса, задавалась вопросом, а понимает ли он хоть слово. Так или иначе мужчина время от времени фыркал.
– Вкусное извращение, читатели слопают! – одобрила Наоми.
Теперь, глядя в свой монитор, она изучала информацию о Токийском университете. Наоми пробовала представить жизнь Аростеги в изгнании – не получалось. И дело даже не в том, что японцы – закрытый народ. Французский грек, интеллектуал, убийца, поселившийся в Японии, – такое казалось невозможным. И будоражила, конечно. Наоми наткнулась на историю Иссеи Сагавы, японского студента, учившегося в Сорбонне, который убил и съел свою однокурсницу, голландку Рени Хартевельт. Он был признан невменяемым и перед судом не предстал, вернулся домой, свободно разгуливал по Японии и, сделавшись в своем роде знаменитостью, рисовал обнаженную натуру, занимался ресторанной критикой, циркулировал в круговороте ток-шоу. А что, если бы Сагава взял интервью у Аростеги? Эта мысль напугала Наоми, но и взволновала нестерпимо. Вкусное извращение.
– Вообще-то об этой точке зрения я не думал.
– Брось, ты ведь тоже пишешь о чувственной стороне жизни, как и я. Просто у тебя это слегка замаскировано. Только не вздумай ничего подписывать, – добавила Наоми.
– Этот старый чудак себе на уме. Не могу его раскусить.
– Скажи, что тебе нужно получить хоть какое-то представление, понять, тянет ли этот материал на книгу. В крайнем случае статью ты все равно напишешь.
– Если соглашусь, придется торчать тут, в гостинице, несколько недель. А то и больше. Чуть ли не жить с Ройфе придется. Вообще-то он уже показал мне апартаменты своей домработницы. В подвальном этаже.
– Закончу с Аростеги и приеду к тебе в гости.
– И все-таки это ненормально, тебе не кажется? Ты бы как поступила? Переехала бы жить к своему герою? Ходила бы с ним в один душ?
– Будешь внедренным журналистом. Это теперь модно.
– Ты уже договорилась с Аростеги о встрече? Он правда в Токио? Он согласился?
– Я достала электронный адрес посредника. Да, он хочет рассказать, как было дело. Ребята из “Дурной славы” просто счастливы. Давай, говорят, действуй. Он согласен встретиться.