Ураган

Ли-Бо Чжоу

XX

В деревне Юаньмаотунь было так весело, будто наступил радостный праздник. С утра загудели гонги, загремели барабаны и завыли трубы.

Первыми на эти звуки прибежали ребятишки, затем подошли взрослые, и школьная площадка мигом заполнилась народом. Чжан Цзин-сян под аккомпанемент гонгов и труб запел и стал приплясывать.

— Соседи! Товарищи! — крикнул он. — Мы срубили самое большое ядовитое дерево — этого проклятого Хань Лао-лю — и уничтожили банду Ханя-седьмого. Надо повеселиться по этому случаю.

— Спой о продавце ниток! — крикнул возчик Сунь, который стоял на своей телеге, держа в

руках кнут.

Он ехал в поле жать просо, но, услышав музыку, завернул к школе.

Чжан Цзин-сян, отбивая ритм бамбуковыми кастаньетами, запел:

У реки тебя родили, Дурачиною взрастили…

Так как Чжан Цзин-сян при этом не только многозначительно посмотрел, но прямо указал пальцем на возчика, все расхохотались.

В дверях показались начальник бригады, Сяо Ван и Лю Шэн. Увидев смущение старика, они попытались скрыть улыбки.

— Глядите-ка на этого мальчишку… — обиженно сказал возчик. — Вырастили такого большого болвана, который и петь-то как следует не умеет, а стариков высмеивает.

Но все продолжали хохотать, и смех был так заразителен, что в конце концов не выдержал и сам возчик.

— Это очень длинная песня. Давай покороче! — крикнул кто-то.

— Спой лучше «Разбитый арбуз», — предложил другой.

Чжан Цзин-сян охотно ударил в барабан и запел:

Дома девушка сидела, Но шитье ей надоело. Надо к милому пойти… Вот чего б ему снести? Мигом брови насурмила, Причесалась и купила Пудру, раков да арбуз… Ай-яй-яй! Большой арбуз! Под дождем она бежала — Поскользнулась и упала. Огляделась: пудры нет (На земле лишь белый след!), Рак за раком прочь бежит, А арбуз разбит лежит. Ай-ай-яй! Разбит лежит… Тут взяла ее досада: И ни в чем мне нет отрады! Если вновь к нему пойду — Черепах двух приведу. Эти уж не подведут, Отпущу — не убегут. Все несчастье от него, От дружочка моего!..

Раздался смех, послышались аплодисменты. Но некоторые остались недовольны песней:

— Хватит петь эти помещичьи песни!

— Споем новую! Кто хочет?

— Все хотим! Все хотим!

Чжан Цзин-сян прервал пение, переглянулся с Лю Шэном и сказал:

— Ладно! Новую, так новую. Спою песню, которой меня товарищ Лю Шэн выучил, — песню Восьмой армии.

— Пой! Пой! Просим! — раздались возгласы.

Чжан Цзин-сян начал:

Весенний ветер дует в феврале, Нам председатель Мао шлет привет. Летит он на воздушном корабле, За ним войска, которым счета нет!..

Когда Чжан Цзин-сян кончил, возчик Сунь предложил:

— А

теперь попросим товарища Лю Шэна. Пусть споет нам какую-нибудь песню из пьесы «Девушка с седыми волосами». Как вы на это смотрите?

— Просим! Просим!

Лю Шэна втолкнули в круг.

Он не стал отказываться и запел:

Как подует ветер северный И снежинки вихрем полетят…

Но в этот момент в толпе заспорили:

— Врешь!

— Ничего не вру…

— Так, значит, тебе наврали!

— Сам увидишь, гроб уже пронесли мимо постоялого двора. Скоро здесь будут…

Люди, забыв о песне, столпились вокруг спорящих, и вся школьная площадка принялась взволнованно обсуждать новость. Гонги и барабаны умолкли.

Лю Шэн, растолкав людей, бросился к Сяо Вану:

— Что случилось?

— Говорят, Чжао Юй-линь… — и Сяо Ван отвернулся, чтобы смахнуть слезу.

Несколько человек уже побежали по шоссе к западным воротам. Толпа устремилась за ними. Навстречу показалась процессия: восемь носильщиков несли на плечах простой некрашеный гроб. Толпа в молчании расступилась, пропустила процессию и медленно пошла за гробом.

Гроб поставили в центре школьной площадки, зажгли погребальную лампу, установили два жертвенных столика. На столиках появились блюдца: одно с помидорами, другое с дикими яблоками и пачкой золотой бумаги, заменяющей деньги, необходимые духу умершего для путешествия в подземный мир.

Все обнажили головы и кольцом обступили гроб.

— Жена еще не знает? — тихо спросил кто-то.

— Старик Сунь поехал предупредить…

— Вон она идет…

Жена Чжао Юй-линя, которую вдова Чжан и Дасаоцза заботливо поддерживали под руки, шатаясь, вошла в ворота. Ее худое лицо потемнело. Позади, опустив головы, следовали Со-чжу и пастушок У Цзя-фу.

Толпа расступилась, освобождая дорогу. Когда женщину подвели к гробу, она зарыдала и рухнула на землю.

Рядом, стоя на коленях, плакали Со-чжу и пастушок.

У всех присутствующих потекли слезы. Многие подумали о том, кем был для них Чжао Юй-линь, отдавший жизнь ради их счастья, вспомнили, что перенесла семья этого человека в проклятые годы Маньчжоу-го. И вот зацвела наконец новая жизнь, а он ушел навсегда…

— Зачем ты оставил меня, мой родной?.. — стонала жена погибшего.

— Папа, папа, проснись… — жалобно повторял Со-чжу.

Сяо Сян нервно заходил по площадке. Картины прошлого быстро сменялись одна другой, выше и выше поднимая в сердце волну скорби, которая подступала к горлу.

Тогда Сяо Сян присел в тени под вязом и принялся чертить на земле узоры, стараясь думать только о том, что он сейчас делает. Это его немного успокоило, и почувствовав, что воля восторжествовала, он поднялся и подошел к музыкантам.

— Играйте… — мягко сказал Сяо Сян.

Трубы начали печальный мотив, сопровождаемый величаво-торжественным звучанием гонга и приглушенной дробью барабанов. Люди опустились на колени.

— Зачем мне жить теперь? — рыдала над гробом женщина.

Дасаоцза и вдова Чжан стояли возле нее на коленях и утирали ей слезы.

— Не надо плакать, не надо плакать… — уговаривали они и сами прятали за ее спиной залитые слезами лица.

Люди жгли золотую бумагу, которая, сгорая, обращалась в невидимые деньги, и ветер крутил над гробом черный пепел.