Уроки
Шрифт:
"Может, рассказать о вчерашнем? Моя откровенность, кажется, ему приятна..."
– Вы не спрашиваете, почему я сегодня дома, почему ко мне приходила Ульяна Григорьевна...
– Догадываюсь, имея в виду твое разукрашенное лицо, - сказал Майстренко с каким-то безразличием, думая, видимо, о чем-то своем.
Ответ его не понравился Роману, настолько не понравился, что он вдруг не захотел откровенничать, рассказывать все честно, как было.
– Вчера я снова в драку ввязался, точнее, спровоцировал ее... и получил по заслугам.
– Здесь, наверно, не только ты
Роман взглянул на учителя: что он хочет этим сказать? Ага, ясно. Пытается исправить положение. Пытается спасти атмосферу откровенного разговора. Нет, поздно. Говорить правду уже не хочется и вообще не хочется продолжать этот разговор.
– Я и только я виноват. Ульяна Григорьевна тоже почему-то подумала, что виноват ее Василий. - Роман засмеялся, и этот, казалось бы, спокойный его смех окончательно сбил с толку Майстренко. А Роман продолжал свое: - Я оскорбил Василия, я сказал, что он трус... Кто бы это стерпел? Теперь я должен, наверно, пойти к нему и извиниться, как вы думаете, Иван Иванович?
– Если уверен, что виноват, иди, как же иначе, - спокойно ответил Майстренко. Он подошел и стал у Романа за спиной.
Теперь они оба смотрели за окно, где было много деревьев, а вдали кусок колхозного поля, стальной плес пруда и застывшие лодки рыбаков.
Роман, как и Майстренко, тоже был высокого роста, но еще узок в плечах, они стояли возле окна, словно отец и сын... Роман, как только остановился у него за спиной Иван Иванович, сразу же об этом подумал. Ему было нестерпимо больно ощущать за спиной отца и знать, что это не он...
– Не знаю... - наконец отозвался Роман. - Кажется, уверен...
– Бывают в жизни ситуации, из которых нелегко выпутаться самому, иногда даже невозможно.
– Зато когда выпутаешься, получаешь удовлетворение вдвойне, - заметил Роман, давая понять, что на эту тему разговаривать ему не хотелось бы.
ТУЛЬКО
"Так вот ты каков, Иван Иванович. Никчемный, абсолютный нуль в педагогике, а смотри как повел себя..."
Василий Михайлович сидел за широким полированным столом такой рассерженный и злой, что даже в висках звенело. Он анализировал разговор с Майстренко. Он любил во всем ясность, а тут... Высказанное учителем истории не вкладывалось ни в какие привычные рамки.
"А как смотрел! Как гордо, независимо сидел напротив, словно не я директор, а он... Нет, голубчик, так просто тебе не сойдет с рук все, что ты здесь выкамаривал! Что же предпринять? Собрать педсовет и дать этому нахалу хорошенькую взбучку, постыдить перед коллективом?.. Нет, нельзя. Все узнают, что здесь этот гордец говорил, каждый начнет думать, взвешивать. Нет, надо что-то иное..."
Вошла Надя Липинская, двадцатитрехлетняя учительница. Одета по последней моде. Не то что ее сестра Лина.
Василий Михайлович засмотрелся на девушку. И тут же мысленно перенесся в свою молодость. А что было в его молодости? Девушки тогда стояли в гимнастерках на перекрестках военных дорог - суровые, как сама война. Мимо них мчались грузовики, лязгали гусеницами танки, мимо них шли на фронт, на смерть их суженые...
– Василий Михайлович...
Услышав свое имя, Тулько тряхнул
– Слушаю.
– Завтра мы хотим провести расширенное заседание комитета комсомола. И я пришла с вами посоветоваться, - Липинская искренне улыбнулась, переступила с ноги на ногу, ее модная юбочка слегка качнулась.
– Рассказывай. - Василий Михайлович взглянул на часы. - Садись, пожалуйста.
Липинская охотно села, поправила юбочку - этот жест она, наверно, заучила перед зеркалом - и начала:
– Вчера, как вы знаете, перед окнами школы произошел позорный случай: Любарец и Деркач устроили драку. Дети видели, как они дрались, слышали, что они кричали друг другу. Меня даже в жар бросает, как вспомню... Ясное дело, комсомольская организация не может...
Липинская говорила быстро и много, слова сыпались как горох, и удивительно - Василий Михайлович начал успокаиваться. Словно ребенок, которому пели колыбельную. Тревожное настроение постепенно покидало его. Иван Иванович? Пустяки! Повыпендривается, да и снова шелковым станет. Наверно, у него дома что-то не так, вот и закуражился.
Тулько был вообще-то незлопамятным, и если бы не жена... Он так и решил: видимо, у Ивана Ивановича что-то случилось дома, вот он и наговорил... Иначе никогда бы не отважился идти против него, директора. Понятно, погорячился, с кем не бывает.
– Комитет собрать обязательно! Я сам приду на заседание...
Липинскую сменил Пахарчук. В кабинете запахло краской.
О, опять Иван Иванович?! Да-а, теперь сунул свой нос в штакетник. Забрал ученика? Что ж, ничего удивительного...
Но удивился Пахарчук. Когда это было: директор не рассердил услышав такую новость, напротив, - тихо засмеялся, словно не какой-то там учитель отменил его распоряжение, а все произошло по заранее намеченному плану, как и хотел того Василий Михайлович. Поистине настроение начальства непостижимо.
Но Тулько успокоился преждевременно. Узел оказался не таким уж и простым.
Вошел, озираясь, завуч Максим Петрович Суховинский.
– Можно к вам, Василий Михайлович?
Тулько кивнул и опустил голову. "Тихоня! Именно у него, если верить жене, надо учиться жить на свете. Интересно, какое дело на этот раз он пожелал переложить на мои плечи?"
Максим Петрович, застыв на месте, продолжал озираться.
– Заходи, заходи, - сказал он кому-то, - чего топчешься...
– Да я что. Мне как скажете, - с этими словами в кабинет вошел Хома Деркач. Невысокий ростом, вертлявый, волосы на голове редкие и длинные спадают на воротник цветастой сорочки. На отца Хома не похож. Старого Деркача Тулько хорошо знает, когда-то не раз ходили вместе на охоту, перемерили ногами все колхозные поля вокруг Малой Побеянки. К сожалению, потом произошел случай, после которого половина охотников остыла к охоте: Степан Важко - это поныне перед глазами - выстрелил из двух стволов Деркачу по ногам. И за что? Только за то, что, разъяренный неудачной охотой, Деркач выпустил пять зарядов в зайца. Ясно, Деркач был не на высоте, но Важко... Заяц зайцем, а стрелять в человека - это преступление...