Уроки
Шрифт:
– Молчишь... А я, дура, верчусь с утра до ночи.
Иван Иванович читал дальше:
"Хочешь наукой воспитать ученика, люби свою науку и знай ее, и ученики полюбят и тебя, и науку, и ты воспитаешь их; но ежели ты сам не любишь ее, то, сколько бы ты ни заставлял учить, наука не произведет воспитательного влияния. Л.Толстой".
Майстренко думал о том, что, горячо выступая против шаблона, он сам превратился вскоре в штамповщика, стал своеобразной магнитофонной лентой. Как это произошло? Когда? После женитьбы? Наверно, раньше... Он уже не волнуется перед
А жена бубнила и бубнила в затылок:
– У Никиты Яковлевича поучился бы...
Иван Иванович не выдержал:
– Цыц! Сейчас же замолчи! Ни слова больше...
Только теперь он обернулся и взглянул на жену. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами.
– Сегодня ты меня, Анна, не трожь. А завтра мы обо всем поговорим, тихо добавил Иван Иванович. - Обо всем - завтра. А сегодня обойди меня стороной. Я поработаю...
– Думала, мы нынче картошку...
– Анна!
Жена, видимо, прочла что-то недоброе в глазах мужа - подняла кверху руки: мол, хорошо, хорошо, - и исчезла.
"Хочешь наукой воспитать ученика, люби свою науку..." - мысленно повторил Иван Иванович. И здесь между каллиграфически выписанных абзацев он обнаружил строчки чужого почерка. Небрежно набросанные буквы, казалось, сейчас распадутся - и слова исчезнут. Да это же рука Валерия Рослюка! Помнишь? Валерий остановился тогда за твоей спиной... ну да, остановился, прочитал написанное, покачал головой: "Точно и мудро... Но мы имеем врага, проклятого врага". - Он достал шариковую ручку, вещь тогда еще редкостную: "Можно?" - И написал:
"Хочешь наукой воспитать ученика, люби свою науку, одновременно как ненавистного, злого недруга остерегайся равнодушия. Равнодушие коварно, оно способно раздавить в тебе самую высокую любовь. В.Рослюк".
Майстренко закрыл глаза и увидел вокруг себя людей. Никита Яковлевич... Ирина Николаевна... Василий Михайлович... Несомненно, все они помечены печатью тяжкой болезни. Всех их скрутила коварная и страшная болезнь. Страшная потому, что передается другим, как тиф. Страшная потому, что и среди учеников уже прогрессирует...
Иван Иванович начал торопливо перебирать бумаги с надеждой найти хотя бы одно письмо от Валерия. Они же переписывались. Писали друг другу о своих заботах и первых недоразумениях. Иван Иванович даже ездил однажды к Рослюку. Погоди, когда же это было? Лет шесть назад. Да, лет шесть назад. Тогда он впервые и почувствовал холодное прикосновение коварной болезни.
Писем не было. Наверно, жена отдала их детям "на макулатуру".
Майстренко еще раз перечитал строки, под которыми расписался Валерий. "Ты прав, друг. Все-таки страшная болезнь. Она раздавливает не только самую высокую любовь, но и дружбу..." И Майстренко стал вспоминать, когда между ними прекратилась переписка. "Во всяком случае, не тогда, когда я волновался перед уроком. Значительно позже..."
Писем не было, зато было
"Ты когда-то ездил к Рослюку с тревожной надеждой - так ездят, должно быть, давно больные к знахарям. Но вместо всесильного зелья Валерий выложил перед тобой свои сомнения. Валерий жил тогда какой-то горячечной жизнью, его только что бросила жена... Что он мог тебе сказать, чем помочь?.. Его мучили проблемы школы - тебя волновали проблемы твоей испуганной души..."
РОМАН
Поздно вечером Роман тихонько, чтобы не разбудить мать, выбрался из хаты и пошел к проходной завода. Он решил встретить после смены Мироновича и исповедаться перед этим мудрым человеком... "И не стыдно! - упрекал себя Роман. - И вообще, что случилось?" А ноги все равно несли к проходной, навстречу разговору, от которого ожидал облегчения или даже полного исцеления. В этот вечер Роман не однажды вспоминал и своего отца. Удивительная вещь: родной образ представал перед ним несколько похожим на Мироновича. Взгляд старика и улыбка...
Ах, если бы жив был отец!..
Завод светился в темноте множеством мерцающих фонарей, и это играющее мерцание сливалось в одно дрожащее сияние. Оно было похоже на освещенный изнутри огромный пузырь, который, казалось, вот-вот лопнет, только притронься к нему пальцем.
А вблизи - ничего особенного. Сказочное виденье исчезло. Завод как завод. Буднично смотрит яркими окнами, словно подчеркивая, что предыдущий вечер ничем не отличается от этого, дни одинаковые и человек в них одинаков. И не следует паниковать, принимать близко к сердцу всевозможные пустяки.
Погоди, а что же было вчера?
Как что? Вчера были вестонки, белый, словно утренний снег, сахар, был Митька, была и сладкая вода, были Костя Дяченко и Миронович, и была драка в заводском парке... Сегодня же - новые заботы, новые мысли. Интересно, приходит ли к человеку абсолютный покой и когда он приходит? Во всяком случае, не в молодые годы.
"Спросить бы Мироновича..." - подумал Роман и усмехнулся: глупости словно нарочно лезут в голову...
Мимо Романа проходили рабочие, торопились на ночную смену. Миронович и Костя Дяченко уже, должно быть, оделись и с минуты на минуту появятся в проходной. "Ну как?" - спросит Миронович и хитро прищурит глаза.
"Может, уйти отсюда? Не было полегших ив и насмешливого взгляда Мироновича. Не было, и точка! А что? Другой на твоем месте никогда не стал бы влезать в сомнительное дело. Но если уж произошло, если не хватало ума в ответственный момент, махни хотя бы теперь рукой... Коренев и такие, как он, - они же махнули и ушли. Чихать хотели они на твои ивы, под которыми летом искали тень".
В проходной замаячила высокая фигура Кости Дяченко. Среди рабочих, которые шли, весело переговариваясь, он был похож на студента из фильмов о дореволюционной жизни. Такой вид придавала ему черная фуражка, как у таксиста.