Ущелье Разбитых Сердец
Шрифт:
— Губернатор осуществляет в своем штате и военную власть, Натан! прервал его О'Брайен. — Разве вы этого не знаете?
Фэрчайлд величественно произнес:
— Некоторые дела требуют моего личного присутствия в форте Гумбольдт, — он взглянул на Клэрмонта, который едва заметно покачал головой. Большего я не могу сказать... во всяком случае, в настоящий момент.
Пирс кивнул, точно был удовлетворен таким ответом, и больше не пытался разговаривать на эту тему. В купе воцарилось вынужденное молчание, которое было дважды прервано появлением Генри, высокого, неимоверно тощего, чахоточного вида буфетчика.
— Обед подан!
Часть вагона, отведенная под столовую для офицеров, вмещала только два столика на четыре человека каждый, но была обставлена так роскошно, что не верилось. Губернатор, его племянница, Клэрмонт и О'Брайен сели за один столик; Пирс, доктор Молине и преподобный отец Пибоди — за другой.
Пибоди сурово поднял руку, когда Генри предложил ему вино, и демонстративным жестом перевернул стакан вверх дном, после чего вновь уставился на Пирса со смешанным выражением благоговения и страха.
— Вышло так, шериф, — начал Пибоди, — что и доктор, и я происходим из Огайо, но даже и в тех отдаленных краях все о вас наслышаны. Я испытываю весьма странное чувство. Я имею ввиду — сидеть здесь за одним столом с вами э-э-э... прославленным законником Запада!
— Вы имеете дурную славу, пастор? — улыбнулся Пирс.
— Нет, нет, нет! Уверяю вас, прославленным в самом хорошем смысле этого слова. Я человек мирный, служитель бога, но я совершенно уверен, что по долгу службы, только по долгу службы, вы убили десятки индейцев...
— Полегче, пастор, полегче! — запротестовал Пирс. — Не десятки, а только горсточку, да и то по необходимости. И среди них почти не было индейцев, в основном, белые ренегаты и преступники. К тому же это было много лет назад. Сегодня я тоже мирный человек.
Пибоди собрался с духом и спросил, — В таком случае, почему вы носите два револьвера, шериф?
— Потому что в противном случае мне конец! Есть, по меньшей мере дюжина людей, которые спят и видят мою голову на блюдечке. Это бывшие заключенные, которые теперь на свободе. Ни один из них не осмелится в меня стрелять, потому что у меня репутация хорошего стрелка, но эта репутация защитила бы меня не лучше, чем лист бумаги, если бы хоть один из них застал меня невооруженным. — Пирс похлопал по револьверам. — Это оружие не для нападения, пастор! Это мой страховой полис!
На лице пастора по-прежнему было написано недоверие.
— Есть много способов умиротворения индейцев гораздо лучших, чем проделывать в них дырки. Я попросил губернатора назначить меня агентом по общению с индейцами на здешней территории. Кое-каких успехов я уже добился. Думаю, что пайуты мне сейчас почти доверяют. Кстати, мне это кое-что напомнило... — он взглянул на соседний столик. — Полковник!
Клэрмонт вопросительно поднял бровь.
— Было бы неплохо задернуть занавески. Мы въезжаем на вражескую территорию и нет смысла привлекать к себе внимание.
— Уже? Так скоро? Хотя вам лучше знать... Генри, вы слышали? Пойдите и передайте сержанту Белью, пусть сделает то же самое.
Пибоди потянул Пирса за рукав. Лицо его застыло от ужаса.
— Вы сказали «враждебная территория»? Враждебные индейцы?
—
Безразличный тон Пирса лишь усилил опасения Пибоди.
— Но... но вы сказали, что они вам доверяют?
— Верно! Они доверяют, но только мне.
— А-а-а! — что это означало было непонятно, но Пибоди не собирался этого уточнять. Несколько раз он судорожно сглотнул и погрузился в молчание.
Генри подал кофе в офицерском купе, а О'Брайен весьма эффектно разлил бренди и ликеры. Зеленые плюшевые занавески в купе были плотно задернуты.
Посидев немного вместе со всеми, доктор Молине поставил свой стакан на стол, поднялся, потянулся и прикрыл рукой нескромный зевок.
— Прошу извинить меня, но завтра трудный день, а в моем возрасте человек должен как следует выспаться.
— Трудный день, доктор Молине? — переспросила Марика.
— Боюсь, что да. Почти вся наша аптечка была погружена в Огдене лишь вчера. Придется все тщательно проверить до прибытия в форт Гумбольдт.
Марика посмотрела на него с лукавым любопытством.
— Зачем же так спешить, доктор Малине? Разве вы не успеете сделать это уже на месте? — поскольку он медлил с ответом, она улыбнулась и добавила:
— Или та эпидемия в форте Гумбольдт, о которой вы нам говорили инфлюенца или гастро-инфлюенца, приняла уже катастрофический характер?
Молине не ответил на улыбку девушки.
— Эпидемия в форте Гумбольдт... — он внезапно умолк, внимательно посмотрел на Марику, а потом повернулся к полковнику Клэрмонту. — Полагаю, что скрывать дальше истину не только бессмысленно, но и оскорбительно для людей взрослых и умных. Я допускаю, что секретность была необходима, чтобы не вызвать ненужного страха, но сейчас все те, кто находится в этом поезде, отрезаны от остального мира и останутся в таком положении, пока мы не прибудем в форт, где истина все равно обнаружится...
Клэрмонт устало поднял руку, чтобы остановить этот поток многословия.
— Понимаю вас, доктор, понимаю! Пожалуй, тайну можно раскрыть. Доктор Молине, который вот здесь перед вами, вовсе не военный врач и никогда им не был. И если уж на то пошло, он не какой-нибудь заурядный практикующий врач, а ведущий специалист по тропическим заболеваниям. Солдаты в этом поезде — вовсе не новая смена. Просто они должны заменить тех людей, которые погибли в форте Гумбольдт.
Недоумение на лице девушки постепенно сменилось страхом. Голос ее упал почти до шепота:
— Тех людей, которые погибли в форте Гумбольдт?
— Как бы я хотел, мисс Фэрчайлд, чтобы нам не нужно было отвечать на ваши вопросы: почему поезд идет так быстро? Почему доктор Молине так спешит? — полковник немного помолчал и продолжил:
— Весь форт Гумбольдт охвачен эпидемией смертоносной холеры.
Из присутствующих лишь двое остро отреагировали на эти слова губернатор, Молине и О'Брайен уже были в курсе дела, Пирс лишь слегка приподнял левую бровь, а Дикин просто впал в задумчивость. Вероятно, он еще меньше, чем Пирс, привык выказывать свои чувства. Сторонний наблюдатель был бы разочарован равнодушием этих пяти человек, но зато эмоции отца Пибоди и Марики вознаградили бы его с лихвой. И тот, и другая были неподдельно испуганы. Первой заговорила Марика: