Услышать тебя...

Козлов Вильям Федорович

— Ты присутствуешь на партийном бюро,— напо­мнил Лобанов.

Сергей бросил на него рассеянный взгляд, но ничего не сказал: он расстроился из-за Женьки. Сколько уже редакций сменил этот бесшабашный парень! Пока трез­вый— умница, способный журналист, а как напьется — непременно учинит скандал. Даже удивительно для здо­ровенного мужика. Обычно могучие люди добродушны. А Женька добродушен, пока трезв, а пьяный может что угодно натворить. Два года назад вышвырнул из окна ресторана не понравившегося ему посетителя. Хорошо, что ресторан на первом этаже и посетитель отделался легкими ушибами. Женьку в тот

же день уволили с ра­боты. А в Пено он задержался. Два года проработал. Даже выдвинулся в ответственные секретари. И вот на тебе: опять погорел!

— Недавно мы тебя приняли кандидатом в члены партии, — сказал Александр Федорович. — За тебя пору­чился сам Дадонов, а ты что делаешь? Пьянствуешь с хулиганами в командировке, а потом на тебя из ми­лиции бумаги приходят...

— Фельетоны пишет, — ввернул Лобанов. — Бичует серьезные недостатки,а сам...

— Что «сам»? — сверкнул в его сторону глазами Сер­гей. — По-моему, выпить никому не запрещается. Я не скандалил и не буянил. И если уж на то пошло, в этой

хитрой бумаге нет ни одного факта против меня. Стоило ли из-за такого пустяка партбюро собирать? ..

— Это уж нам лучше знать, — спокойно сказал Пан­кин. — Пришла бумага из милиции на молодого комму­ниста, и мы хотим разобраться. Так что горячиться, Волков, не стоит. Никто тебе здесь зла не желает.

— Ну, выпили мы вечером с Морозовым, — сбавил тон Сергей. — Он на вокзале у кассы расшумелся. По­дошел милиционер, проверил документы, и все. Даже не предложил нам пройти в милицию. Больше ничего не было. Я уехал. Вот и все.

У Голобобова, видно, снова зуб схватило: он заер­зал в кресле, погладил ладонью щеку.

— С чего это ты вдруг выпивать начал? — спросил редактор, глядя на Сергея несчастными глазами.

— Чем так мучиться, лучше бы вырвали зуб, — посо­ветовал Сергей.

— Что?! — опешил Александр Федорович.

Пачкин громко закашлялся, отворачивая в сторону улыбающееся лицо.

— По-моему, Волков ведет себя вызывающе,— ска­зал Лобанов. — Этакая исключительная личность появи­лась у нас в редакции! Не смей его пальцем тронуть — сейчас же на дыбы! А дело, товарищ Волков, совсем не шуточное. Твоего собутыльника с работы сняли, а ты ведь тоже не безгрешен в этом деле... И потом, нам стало известно, что и дома у тебя не все благополучно. Собираешь компании, выпиваешь... Мы только что

бе­седовали с твоей женой. Она прямо заявила, что ей на­доели твои компании, выпивки. Говорит, что ты больше внимания уделяешь своей собаке, чем жене и сыну...

— Моя жена не могла такое сказать, — после про­должительной паузы с трудом выдавил из себя Сергей.

— Вот, сказала, — подтвердил Пачкин.

В голове это никак не укладывалось. Правда, утром они поругались, и довольно крепко, но чтобы она ска­зала такое в присутствии всех этих людей... в это Сер­гей не мог поверить! Он уже не слушал, что говорят редактор, Пачкин, Лобанов... А они что-то говорили, отчитывали, учили. Один дядя Костя словно находился на необитаемом острове, сидел, низко нагнув большую лобастую голову к макетам, и знай себе чертил и чертил. Когда к нему обратились с вопросом, что он скажет на этот счет, ответственный секретарь положил макет на колени, снял очки и, подслеповато моргая, пробурчал:

— Я не первый

день знаю Волкова. Если бы он не уехал, и с Морозовым ничего бы не случилось. Волков бы не бросил товарища в таком состоянии. А Морозова жаль, хороший журналист... Кстати, у меня набрана его зарисовка о шахтерах. Будем печатать?

— Мы сейчас обсуждаем не Морозова, — сказал Ло­банов.

Дядя Костя надел очки и сразу стал строгим, замкну­тым. Покосившись на Лобанова, сказал:

— А тебе хочется Волкову выговор влепить? Так не за что. Милиция могла бы эту бумагу и не присылать нам.

— Предлагаю на первый раз ограничиться обсужде­нием, — подытожил Пачкин.

— И поставить на вид, — ввернул Лобанов.

— Зарисовка живая, я думаю, надо напечатать,— сказал дядя Костя.

— Какая еще зарисовка? — покосился на него Голобобов.

— Давно уже набрана, — сказал дядя Костя.— Надо в номер ставить.

Сергей поднялся, чтобы уйти, но Голобобов задер­жал:

— Как с очерком?

— Утром сдам на машинку, — сказал Сергей и вы­шел из кабинета.

Даже не взглянув на умиравшую от любопытства Машеньку, он спустился по лестнице вниз, завел мото­цикл, вскочил в седло, с ревом развернулся под окнами редакторского кабинета и, напугав до смерти белую ку­рицу, с перепугу залетевшую в раскрытое окно бухгал­терии, умчался прочь.

Лобанов, видевший из окна всю эту картину, заме­тил:

— Укатил куда-то и даже заведующего не поставил в известность...

— Послушай, Константин Михайлович,—обратился редактор к ответственному секретарю. — Волков уже давно лишь числится в отделе информации. А что, если мы его прикрепим к тебе в секретариат? Спецкором, а? Дядя Костя почесал пальцем белую бровь, хмыкнул, пожевал губами и, не поднимая глаз от макета, про­ворчал:

— Давно надо было это сделать. А Сергееву пере­дадим двух практикантов из промотдела.

В комнате запахло выхлопными газами, оставленны­ми мотоциклом. Погладив припухшую щеку, Голобобов сказал:

— Зря ты, Тимофей Ильич, затеял это выяснение с женой... На парне лица не было, когда уходил.

— Мы его в феврале в партию будем принимать,— внушительно сказал Лобанов. — И наш долг сейчас вправлять ему мозги.

— Милиции будем отвечать? — спросил Пачкин. Голобобов взял со стола бумагу, повертел в руках и, разорвав на четыре части, бросил в корзину.

— Может, действительно вырвать? — мучительно сморщившись, сказал он, глядя прямо перед собой.

— Наш долг вырывать недостатки с корнем, — заме­тил Лобанов.

Пачкин, больше не сдерживаясь, громко прыснул. Даже дядя Костя закашлялся в кулак.

— Вы свободны, товарищи, — сказал Голобобов. Ему было не до смеха.

5

Хорошенькая белокурая стюардесса, туго, будто кокон, обтянутая светло-серым форменным костю­мом, приятным голосом сообщила, что московский эки­паж приветствует пассажиров на борту самолета ТУ-104. Лайнер летит на высоте девять тысяч метров с крейсер­ской скоростью восемьсот километров в час. Температура за бортом самолета минус пятьдесят четыре градуса. Глядя из иллюминатора на сверкающие облака, труд­но было поверить, что снаружи такой зверский холод. На девятикилометровой высоте солнце не отбрасывало лу­чей. Большой белый шар.