Утро
Шрифт:
"Послушал бы мастер Пирали эти слова, - подумал Байрам - Не очень-то сладкими они ему показались бы. Как будто прямо про него сказано..."
Азизбеков прибавил уже от себя:
– Если рабочие договорятся между собою, никто против них не устоит. Видишь, Рахимбек уже пытается сломить ваше единство. Даже он понимает, что вся ваша сила в единстве!
За стеной снова раздался глухой шум. Рашид стонал и требовал холодной воды.
Гость заметил задумчиво:
– Пьянство - это гнуснейшее, отвратительнейшее явление. Как чума, оно начало проникать в рабочую среду. Поговаривают что-то о созыве съезда по борьбе
Однако если съезд состоится, нам не мешает послать из Баку своих делегатов. Мы не должны пропускать ни одной возможности выступить легально.
– Гость встал, собираясь уходить.
– Мне пора. Надо написать статью для "Гудка". Нефтепромышленники собираются созвать совещание и надеются снова обмануть рабочих.
– А что, если вы будете писать здесь?
– спросил Азизбеков. И поспешно прибавил: - Никто вам не помешает... Рашид сюда не войдет больше. А в случае чего - есть где укрыться...
– Нет, меня ждут друзья на Баилове. Будут беспокоиться, если я задержусь...
Азизбеков не решился настаивать. Он поспешил к наружной двери взглянуть, нет ли кого-нибудь подозрительного на улице.
– Можно выходить, - сказал он. Попрощавшись с Байрамом и Азизбековым, гость ушел. Байрам сидел в глубокой задумчивости.
С той самой минуты, как он вошел сюда, в эту комнату, его не покидало ощущение, что в жизни его произошла какая-то важная и решительная перемена.
Азизбеков стоял у окна и, глядя на улицу, провожал друга долгим, пристальным взглядом. Наконец, он отошел от окна и остановился на середине комнаты.
– Мешадибек!
– смело произнес Байрам.
– Как-никак, а я все-таки мужчина. Скорее заговорит камень, чем я. Кто же этот человек?
Азизбеков верил Байраму, но все же не мог решиться назвать ему имя гостя. Борьба каких-то противоречивых чувств отразилась на его взволнованном и озабоченном лице.
– Это был замечательный человек, - ответил он наконец.
– Да и на что тебе его имя? Настанет день, и он сам назовет себя...
Гостем, имя которого так страстно желал узнать Байрам, был товарищ Коба.
Глава одиннадцатая
Когда старый бакинский рабочий Григорий Савельевич Смирнов бежал из тюрьмы, он постарался изменить наружность: отрастил себе пышную бороду и усы. Все же и теперь ему приходилось соблюдать строгие правила конспирации.
Попадись он в руки полиции, Сибири не удалось бы миновать. Поэтому партийные друзья устроили его в городе на маленькую мебельную фабрику, за которой не велось тщательного полицейского надзора.
На мебельной фабрике Смирнову не понравилось. А особенно - люди. Григорию Савельевичу казалось, что всем им - и мастерам-краснодеревцам, и столярам, и упаковщикам - свойственны только узкокорыстные интересы: они думают только о личной выгоде, о борьбе за лишний пятак. Они были глубоко безразличны к общественным вопросам, к судьбам родины, которые так волновали Смирнова. Как ни приглядывался он, а не мог найти здесь своих единомышленников.
Работа на промысле была куда труднее и грязнее, но там все было привычное, родное.
Смирнов сблизился с нефтяниками. Внешне нелюдимые и хмурые, они на самом
Он и сам был таким человеком - самоотверженным, щедрым, решительным - и поэтому так томился своим теперешним положением.
Но конечно, внешне Смирнов этого не показывал. Вставал рано, пил чай, во время приходил на работу, аккуратно строгал доски, но делал это без видимой охоты. Он старался ничем не отличаться, не обособляться, вынуждал себя смеяться и балагурить вместе с другими. Но его натуре претило многое, что столярам на фабричке казалось хорошим. Случалось, например, что хозяин расщедрится на несколько рублей бешкеша. Сейчас же посылали кого-нибудь из учеников за закуской и вином, садились в круг во время обеденного перерыва, ели, пили, веселились, поминая при этом добрым словом щедрого хозяина.
Единственными отрадными часами были тайные встречи с руководителями партийной организации. Когда он видел Мешади Азизбекова, Алешу Джапаридзе, Степана Шаумяна, Ваню Фиолетова и других товарищей, Григорий Савельевич чувствовал себя в родной среде.
Сегодня Смирнов особенно торопился: он знал, что на собрании должен быть Ханлар Сафаралиев, любимый его товарищ и друг - нефтяник. За годы, пока Смирнов просидел в тюрьме, Ханлар из молодого рядового революционера стал настоящим вожаком на промысле. Смирнов гордился Ханларом и искренне любил его. Да и как было не любить этого красивого, статного парня с горящими, умными, веселыми глазами, готового жизнь отдать за дело революции.
Смирнов и Ханлар особенно сдружились в незабываемые дни конца 1904 года. И теперь у Смирнова, когда он вспоминал грандиозные события всеобщей стачки, рас. прямлялись плечи и разглаживались морщинки у глаз.
В память Смирнову врезался день, когда он проводил собрание на одном из нефтяных промыслов Биби-Эйбата.
Он шел туда через весь город, высокий, плечистый, в рубахе и просторном пиджаке, едва сходившемся на его могучей груди.
Еще с вечера над городом бушевал шторм. Огромные волны взбешенного Каспия с неистовой яростью хлестали голые камни прибрежных утесов. Узенькие переулки, тесно застроенные домами, пронизывал холодный, влажный ветер. Над площадями и улицами, над всей громадой города стояли свинцовые тучи, и небо слилось с морем. Норд как будто дополнял картину тревоги, охватившей Баку город нефти и легендарных богатств. На заводах и нефтяных промыслах, в мастерских забастовало более пятидесяти тысяч рабочих.
Угрюмо маячили высокие кирпичные трубы, уже не коптившие черным маслянистым дымом. Умолкли гудки, еще не так давно прорезавшие предрассветную тишину пронзительным призывным ревом. Погасли топки котлов. Замерли станки. Остановились маховые колеса.
Остановилась даже городская конка, - не громыхали по кривым улочкам и не лязгали на поворотах маленькие, игрушечные вагоны.
Магазины и лавки были закрыты. Уличные цирюльники не зазывали клиентов. Не расхваливали свои товары продавцы липких сладостей. На Телефонной, на Ольгинской, на Большой Морской в особняках, где жили промышленники и высокопоставленные чиновники, городская знать, были наглухо закрыты ворота.