Утро
Шрифт:
– Вот видишь, - Рахимбек поднял толстый палец, - Я и сам говорил вчера своей жене: "Сурайя! Айказ - хороший человек. Он собственными руками задушит дочь, если узнает что-нибудь нехорошее. Но девушка..." Ты хорошо это знаешь, Айказ. Девушка по молодости не понимает, что делает. Она дала обещание моему сыну.
Айказ вскочил со стула.
– Не может этого быть! Разве она не понимает, что Рашидбек нам не чета? Каждый должен рубить дерево по себе. Не может этого быть! Я не могу поверить...
Рахимбек решительным
– Теперь, Айказ, у нас один выход: или я должен покинуть эти края, или ты... Другого выхода нет.
– Ну к чему это?
– жалобно проговорил сапожник.
– Мы все и так уладим. Я ей скажу: дочь сапожника не должна попадаться сыну богача на глаза... Умоляю вас, бек, и вы прикажите вашему Рашиду оставить Сусанну в покое... Вы ведь можете запретить...
– Нет, Айказ, запреты уже не помогут. Должно быть, ты ничего дальше своего носа не видишь? Они давно сговорились жениться. А Рашид сказал, что скорее умрет, чем отступится от нее. "Или женюсь на ней, или не женюсь вовсе!" - вот его подлинные слова, которые он, негодяй, не постеснялся произнести при мне...
– Суса, Сусанна!
– позвал Айказ.
– Не надо, не надо...
– запротестовал Рахимбек.
Но Сусанна уже показалась в дверях.
Рахимбек исподлобья посмотрел на ее темные глаза, сверкающие из-под тонких, словно выведенных кисточкой бровей.
– Пойди, дочь моя, прикрой дверь в мастерскую, - попросил Айказ. Пойди скорее.
Сусанна скрылась.
– Все твои расходы я беру на себя, сосед, - начал Рахимбек.
– Переезжай на год или два куда-нибудь в другое место. Может быть, они забудут друг друга, может быть, они остынут...
Айказ был так потрясен, как будто кто-то всемогущий уже взял его за шиворот и вышвырнул вон из насиженного отцами и дедами гнезда, из дома, в котором он прожил всю жизнь. Он долго не мог прийти в себя.
– Куда же мне переселяться, бек?
– взмолился он сдавленным голосом. Да разве теперь найдешь такое место, где можно было бы рассчитывать на хорошие заработки? Недавно приезжал человек из Тифлиса. Говорил: сапожников - сколько угодно. Больше, чем надо. И все сидят без дела... Нет работы, нет заказов. Пожалей меня, бек, ты человек добрый. Не разоряй меня! Пожалей...
Айказ знал жестокий нрав Рахимбека, знал, что он только сегодня разговаривает так деликатно и ласково, завтра он не побрезгает никакими средствами, растопчет его, уничтожит и развеет его прах по ветру. У сапожника оставался единственный выход - умолять. Но бек был непреклонен.
– Какая тебе разница, Айказ, где жить? Где бы ты ни жил, твое ремесло прокормит тебя...
Он встал со стула. Ухватившись за массивную золотую цепь, свисавшую над круглым, как яйцо, животом, вытащил карманные часы.
– Мне пора, сосед. Я пойду. Все эти дни я и без того сильно озабочен. Бунтовщики
Рахимбек ушел. А сапожник, ошеломленный всем услышанным, так и остался стоять на месте.
Из мастерской донесся чей-то хриплый голос:
– Мастер, готовы мои туфли?
– Сию минуту...
Отпустив заказчика, Айказ вернулся в квартиру. Сусанна стояла у швейной машины.
– Дочка, - дрожащим голосом сказал отец, смахивая с воспаленных век крупные капли слез, - хорошие простые люди просили твоей руки... Ты отказала. И вот...
Сусанна подошла к отцу и обвила его жилистую шею руками.
– Отец, - попросила она, - не говори мне ничего больше... Я сразу почуяла недоброе в приходе этого богача.
И девушка заплакала вместе с отцом.
Глава десятая
Хотя на завод ходить теперь не было никакой надобности, Байрам по-прежнему вставал чуть свет и возвращался домой с вечерними сумерками. По поручению стачечного комитета он обходил жилища бастующих рабочих, беседовал с ними и их семьями, выдавал небольшие суммы денег тем, кто особенно нуждался. И во все эти дни он не встретил среди бастующих ни одного человека, в ком было бы заметно хоть малейшее колебание или желание самочинно вернуться на работу.
Однажды, выйдя ранним утром из дому, Байрам услышал громкие голоса и, насторожившись, замедлил шаг. Из соседнего одноэтажного каменного домика доносились в открытые окна злобные выкрики старого мастера Пирали.
Байрам изредка заходил к соседу. Сейчас, решив узнать, не случилось ли какой беды, подошел поближе к окну.
Мастер Пирали, готовый уже наброситься на своего сына Аслана и намять ему бока, усиленно жестикулировал длинными ручищами и вне себя изрыгал проклятия.
– Я тебе покажу, дармоед, забастовку! Подумать только: работает без году неделя, и нате вам - уже бастует. А не говорил ли я тебе: держись в сторонке, не суйся вперед?! Вот я сейчас измолочу тебя так, что костей не соберешь. Какой нашелся забастовщик!
Аслану едва удалось вывернуться из-под занесенной тяжелой руки отца. Одним ударом крепкого кулака парень был бы оглушен и сбит с ног.
– Отец, - сумрачно сказал Аслан, стоя на почтительном расстоянии от взбешенного старика, - у меня тоже есть кулаки. Этого не надо забывать. Но я уважаю тебя, твои годы. Неудобно. Кругом соседи. Не срами себя! Не делай глупости.
– Как? И ты еще вздумал учить меня, щенок? Мастер Пирали снова двинулся было к сыну, но в этот момент он заметил на улице Байрама и невольно разжал кулаки. Теперь он дал волю своему красноречию, скрестив ручищи на груди.