Утро
Шрифт:
– Всему виной красные... Разумеется, это они! Вот последствия их преступной агитации, их загадочного влияния. Раньше ничего подобного не бывало. Мне попадались мусульмане воры. Но революционеры?..
– Он пожимал плечами.
Лицо переводчика принимало скорбное выражение. А следователь все больше раздражался.
– Нет, мусульман революционеров, социал-демократов я еще не видел! отвечал он на собственный вопрос. И набрасывался снова на Байрама, подергивая при этом плечами и выпучивая глаза.
Но Байрама не так-то легко было запугать. Месячное пребывание в тюрьме, угрозы и лишения ожесточили его и еще более укрепили
– Подпольщики? Кроме завода, я нигде не бывал. Никого, кроме наших мастеровых, не знаю.
– Возможно, ты и не ступал ногой за ворота завода. Но на завод-то приходят многие! И мы это знаем. Ну, а кто, по-твоему, зачинщик забастовки на заводе Рахимбека? О, Рахимбек нам все рассказал! А Азизбеков? Или ты думаешь, мы не упрятали его в тюрьму?
Байрам не знал, правду говорит следователь или врет. Однако, это известие застигло его врасплох. Он не на шутку встревожился. Но, быстро овладев собой, упрямо повторил:
– Ни до кого мне дела нет. Каждый отвечает за себя!
Снова не добившись толку, следователь встал из-за стола, вызвал тюремного надзирателя и, нервным кивком головы показав на Байрама, коротко бросил:
– В одиночную.
Снова потекли долгие осенние ночи и еще более долгие душные осенние дни. Пятнадцати-двадцатиминутные утренние прогулки в тюремном дворе, под конвоем вооруженных стражников, не приносили Байраму облегчения. Ни переговариваться, ни даже переглядываться с другими арестантами во время прогулок не разрешалось. Нарушителям этого правила грозил карцер. Ничего, кроме мрачных стен своей камеры да клочка тускло-серого бакинского неба, едва просвечивавшего сквозь мутные стекла и железную решетку, Байрам не видел. Он вспоминал далекую деревню, где остались его жена, мать и сын, и томился от нестерпимой боли одиночества. Утомленный безрадостным раздумьем, он ложился спать, но и сон не приносил успокоения. Во сне Байрам видел, как его оборванный и полуголый сынишка, шлепая босыми ногами по грязи и ежась от осеннего холода, идет в школу. Байрам просыпался, вскакивал с набитого сухими водорослями матраца и протягивал руку к глиняному кувшину. Несколько капель противно-теплой воды, оставшихся на донышке, которыми он едва мог смочить воспаленные, пересохшие губы, не утоляли жажды. Воображение рисовало картины одна мрачнее другой. Он видел перед собой полную лишений, горькую и мучительную жизнь его семьи в заброшенной глухой деревушке. И с горечью сознавал, что бессилен изменить что-либо в их безрадостном существовании.
Байрам мужественно сопротивлялся этим минутам слабости. Стараясь освободиться от нахлынувших дум, переносился мыслями на завод, к Азизбекову, к своим друзьям. Здесь был просвет между черными тучами. Ему становилось ясно, что он сумеет постоять за свою честь и лучше пойдет на верную, смерть, чем станет изменником, предателем. И когда перед его глазами вставал образ ехидного следователя, сулившего золотые горы, Байрам хмурился и начинал корить себя: "Что же это ты, Байрам, распустил нюни? О чем ты думаешь? Неужели ты изменишь своей клятве? Тебя считают мужчиной, поручили дело, а ты? Нет, ты умрешь, но никого, слышишь, никого из друзей не выдашь!"
Как-то утром, когда Байрам сидел, обхватив руками колени, и, погруженный в свои размышления, глядел безразличным взглядом на клочок неба, разделенного решеткой на правильные квадратики, дверь камеры со стуком растворилась. Показался надзиратель. В руках у него был сверток.
– Молись своему Аллаху за то, что послал тебе богатых родственников, снисходительно улыбнулся он.
– Вот эти дары они прислали. Здесь, в этом свертке, все, что желаешь... кроме водки. Словно опасаясь, что его услышат, он оглянулся и, подойдя еще ближе, добавил шопотом: - Друзья шлют тебе привет. Все живы и здоровы. Просят не тревожиться за них. Давно собирались принести передачу, но, оказывается, до сегодняшнего дня отказывали в приеме.
Думая, что надзиратель хочет подловить его, Байраи возразил:
– У меня нет друзей!
Намекая на полученное им щедрое вознаграждение, надзиратель похлопал рукой по пухлому карману своих шаровар и сказал:
– Не поскупились. А для добрых людей - и я добрый. Кто они, твои друзья и товарищи, я не знаю и не хочу знать. Мне до них нет дела. Эту же посылку принесла жена Мардана - Сэлиме. Если принесут еще - обязательно получишь, я им обещал...
Байраму все еще не верилось. По правде сказать, он терпеть не мог этого надзирателя. Только вчера вечером он слышал, как кричал избиваемый надзирателем арестант. И когда надзиратель с наглой улыбкой хлопал себя по карману, у Байрама зачесались руки - с удовольствием стукнул бы по сытой роже, ногами бы затоптал, - отомстил за того избитого человека.
– Что вытаращил буркалы? Я правду говорю, - и, будто прочитав мысли Байрама, надзиратель попятился к двери.
– Садись, покушай. Сейчас принесу тебе водички. А то, может, чайку захватить?
– Не надо, - сухо ответил Байрам и отвернулся. И только когда надзиратель захлопнул за собой дверь, он развернул сверток. В нем было несколько лепешек, большой кусок вареного мяса, немного сыру и масла и кучка сахару. Байрам сразу же решил, что передачу послал Мешади. Точно такие лепешки пекла тетушка Селимназ. "Значит, он не в тюрьме", - подумал Байраи и облегченно вздохнул.
Теперь через каждые два-три дня тот же надзиратель входил со свертком к Байраму и каждый раз называл имя жены кого-нибудь из заводских рабочих.
Прошла еще неделя, и следователь снова вызвал к себе Байрама.
– Бессмысленно, глупо упираться, - начал он.
– Не понимаю: чего ты этим хочешь добиться? Только лишние мучения тебе и пустые хлопоты мне. А жаль... Признался бы, смягчили бы меру наказания.
Тихий Байрам вдруг рассвирепел и перешел в наступление:
– Я сказал все, и добавлять мне нечего. И если так будет продолжаться, я подам жалобу на имя царя!
– Ты что, оплеух захотел?
– пригрозил следователь.
– Ну, меня не изобьешь!
– крикнул Байрам и, вспомнив избитого арестанта из соседней камеры, кинулся с поднятыми кулаками на следователя.
Тот отпрянул назад, побледнел и, подергивая плечом, крикнул:
– Взять его! В карцер!
Так Байрам узнал новое слово. Его привели в темное и сырое помещение. В сутки здесь давали кусок хлеба и немного воды в глиняном кувшине. Обозленный Байрам жалел: "Надо было выбить зубы этому злодею".