Утро
Шрифт:
Стрелял действительно Джафар. Он боялся, что у Ханлара есть с собой оружие, и потому держался в отдалении. Но Ханлар был безоружен. Приказчик хорошо видел его белевшую во тьме рубаху. Подняв револьвер, он прицелился ему прямо в голову. Раздался еще выстрел с другой стороны, и пуля с легким свистом пролетела мимо уха Ханлара. "Чего же я стою?" - смутив, подумал Ханлар и пригнулся. Он успел сделать всего несколько шагов в поисках укрытия, как раздались еще два выстрела. Ханлар упал ничком и пополз к мазутной луже, едва поблескивавшей у обочины дороги. Из ран струилась кровь, и Ханлар чувствовал,
Но Ханлар не стонал, не желая показывать свою слабость врагу. Превозмогая жгучую боль в груди, он жадно глотал воздух, но воздуха не хватало. Ханлар истекал кровью, и вместе с кровью уходили силы. Он лежал неподвижно. Отяжелевшие руки и ноги не слушались его, он хотел шевельнуться и не мог.
– Э... ге... гей!..
– послышалось вдруг.
Голос звучал издалека, со стороны поселка. А эти, притаившиеся в темноте у вышки, тяжело дыша, подползали все ближе и ближе...
"Окружили, гады, со всех сторон и не уйдут, пока не прикончат", - с тоской подумал Ханлар. Он шарил рукой в темноте, но даже камня поблизости не было.
Тот же голос еще раз прорезал тишину:
– Э... гей!..
Это рабочие, привлеченные шумом выстрелов, громко переговариваясь, приближались к месту происшествия. Они шли наугад, подавая изредка голоса и прислушиваясь к ночной тишине.
В уже затуманившемся сознании Ханлара блеснул луч надежды. Собрав угасающие силы, он чуть приподнял голову и, теряя сознание, крикнул:
– Сюда!.. Сюда!...
Один из подбежавших рабочих чиркнул спичкой и нагнулся над окровавленным Ханларом. Двое осторожно перевернули его лицом кверху, а третий зажег еще одну спичку.
– Ханлар! Это Ханлар!
– Он жив еще, - шопотом сказал один из рабочих, приложив ухо к груди раненого и вслушиваясь в слабое биение сердца.
– Давайте, ребята, скорее...
– Ух, подлецы!
– с ненавистью произнес рабочий, прибежавший впопыхах в одном белье.
– В темноте
убивают из-за угла, подлецы! Ну, Абузарбек, попил рабочей крови, как бы не захлебнулся ею!..
Товарищи осторожно подняли Ханлара. Не прошло и получаса, как все в поселке узнали о том, что Ханлар ранен. Встревоженные рабочие толпами устремились к больнице. Вскоре стало известно, что, очнувшись, Ханлар назвал имя одного из злодеев.
– Джафар! Я узнал его. Остальных не разглядел. Очень темно было...
Азизбеков узнал о происшествии на следующее утро и сейчас же приехал в больницу.
– Раненого обязательно нужно спасти, во что бы то ни стало! взволнованно сказал он врачу.
Тот беспомощно развел руками.
– Господин Азизбеков, порой и медицина бывает бессильна. Можно только удивляться исключительной живучести натуры... Другой на его месте давно лежал бы в гробу.
Азизбеков долго стоял у больничной койки, смотрел на неподвижного Ханлара и вспоминал, каким веселым он был вчера, когда они расставались после спектакля.
Ханлар еле пошевелил губами.
– Жаль...
– медленно проговорил он, - приходится расставаться с вами...
– И попросил: - Пожалуйста, вызовите отца из деревни.
Азизбеков все еще не терял надежды на выздоровление Ханлара.
– Ты будешь жить, дружище! Мы еще поработаем с тобой...
– Нагнувшись, он поцеловал Ханлара в побледневшие губы и, чтобы скрыть волнение, отвернулся. Медленным шагом вышел из палаты.
Азизбеков застал Алешу Джапаридзе в столовой биби-эйбатского нефтяного общества. Никогда еще он не видел Алешу таким пасмурным и угрюмым.
– Послал человека в больницу узнать, как Ханлар, - с трудом, как бы нехотя выговаривая слова, сказал Алеша и взглянул на часы.
– Скоро должен вернуться.
– Я был у него утром, - сообщил Азизбеков.
– Очень большая потеря крови.
Столовая помещалась в низеньком и невзрачной одноэтажном здании. Все три окна" длинного зала с цементным полом выходили на улицу. От табачного дыма и толстого слоя насевшей уличной пыли шторы выглядели рыжевато-серыми. Пол был усеян окурками и клочками бумаги. Но чисто вытертая голубая клеенка, покрывавшая маленькие квадратные столики, блестела. Посуда тоже содержалась в образцовой чистоте. Тарелки мылись в горячей воде и тщательно вытирались, потускневшие вилки и ножи были начищены песком.
Избалованные конторщики и инженеры, обычно ездившие обедать в город, а тем более завсегдатаи роскошных ресторанов и кафе никогда не ступали сюда ногой. Посторонних здесь не бывало, и никто не стремился их сюда приманить. Все было рассчитано на самого непритязательного посетителя.
В этом помещении проводились рабочие собрания. Полиция это знала. Она знала и о том, что именно здесь встречаются члены подпольной большевистской организации, но сыщикам ни разу не удалось кого-нибудь накрыть. Рабочие умело вели наблюдение за прилегающими улицами. У них была четкая сигнализация.
Обычно, - если в столовой назначалась какая-нибудь встреча, наблюдатели, заняв посты в трех-четырех местах, свободно обозревали всю округу на расстояние почти километра от входа в столовую. Они подавали знаки зажженными папиросами, или носовыми платками, или нарочитым покашливанием, и, как бы ни торопились полицейские, подпольщики всегда успевали скрыться через черный ход в лабиринт глухих переулков рабочего поселка. Полицию встречали недоумевающие взгляды рабочих, потягивающих пиво, усиленно дымящих самокрутками и покрикивающих на нерасторопного буфетчика.
Азизбеков вошел со двора. Вместе с Алешей Джапаридзе они подошли к столу, стоявшему в углу, и Азизбеков сразу же попросил бутылку лимонаду.
– Только холодного, - сказал он.
– Жара на улице адская.
Буфетчик торопливо ответил:
– Лимонад холодный, с утра на льду, - и движением бровей указал на русского рабочего, сидевшего у крайнего окна и сосредоточенно смотревшего на улицу.
– Одну минутку. Садитесь, пожалуйста.
Азизбеков уселся напротив Джапаридзе. Буфетчик подал бутылку и два стакана. Рабочий, сидевший в конце зала, должен был все время смотреть в окно. Не отрываясь, он следил за наблюдателем, который прохаживался на улице. В случае опасности этот рабочий должен был обернуться лицом к залу, и это означало бы, что приближается полиция.