Утро
Шрифт:
Аслан услышал голос Кобы:
– Ничего, товарищи, замолчим! Они раскаются в том, что не дали нам петь.
Хор быстро замолк.
Однако тишина длилась недолго. Когда колонна достигла Баилова, вдруг запел гудок. За ним другой, третий. Мощный и тревожный рев гудков, сливаясь воедино, раскатывался далеко во все стороны и был слышен на самых отдаленных окраинах города.
Рабочие шли молча. Только растрескавшаяся от летнего зноя бакинская земля как бы сотрясалась под шагами. За гробом Ханлара шло двадцать тысяч человек.
Пристав, наблюдавший за порядком
– Ваше благородие, что мы наделали! Пусть бы лучше играла музыка, чем эти гудки, - меньше бы высыпало народу на похороны.
Аслан торжествовал.
И полицмейстер и пристав, в добротных мундирах с начищенными пуговицами, на сытых конях, с десятками стражников, ждущих команды, показались вдруг жалкими и беспомощными Аслану - молодому рабочему парню в полинялой рубахе и чустах.
Процессия растянулась на пять километров. Люди, заполнив всю ширь улицы, шли тесными шеренгами. Их мерная и спокойная поступь напоминала шаг армии, уверенной в своей непобедимости.
Когда первые ряды шествия достигли кладбища, конец колонны еще терялся где-то вдали. Тревожная перекличка гудков не прекращалась. Высыпавшие с промыслов, заводов и Баиловской электростанции рабочие бежали извилистыми тропками к дороге, спеша присоединиться к траурной гигантской процессии.
Вместе с другими руководителями бакинских большевиков Коба остановился на крутом пригорке, в стороне от дороги, и следил за нескончаемым потоком людей.
Весь Биби-Эйбат был виден, как на ладони. Окаймленный с трех сторон цепью сероватых холмов и с четвертой стороны голубой бухтой, этот старый рабочий поселок никогда еще не видел такого огромного скопления людей. Рабочие, спешащие на зов гудков, пробегали мимо приземистых хибарок и перепрыгивали через горевшие на солнце жирные мазутные лужи. Они, вливаясь в колонну, приближались к кладбищу. Ряды людей густели и раздавались вширь.
В нескольких шагах от Кобы стоял Азизбеков. То и дело обращался он со словами утешения к старику, присевшему на камень.
Это был дядя Гасан, отец Ханлара, первым пришедший на кладбище.
– Дядюшка Гасан, - мягко говорил Азизбеков, - знай, кровь нашего Ханлара не останется неотомщенной. Пройдет еще немного, и настанут те светлые дни, в которые верил Ханлар...
– С той минуты, как я увидел открытые раны моего сына, у меня в груди тяжелый камень... Ханлар! Единственный сын! Моя отрада и утешение... У меня нет больше опоры в жизни...
Старик поднял голову. Худые и бледные щеки были покрыты морщинами. Воспаленные и глубоко запавшие глаза дяди Гасана горели сухим огнем. Он выплакал все свои слезы.
Внезапно к нему шагнул Коба.
– Подними голову выше, добрый старик. Ты был отцом благородного сына. Вот все эти люди, - и он широким жестом указал на похоронную прецессию, друзья Ханлара!
Убитый нуждой и горем, старый крестьянин как будто только сейчас увидел, что тысячи людей пришли отдать Последний долг его сыну. Значит, Ханлар прожил свою короткую
– Да благословит тебя Аллах за твои слова!
– сказал старик.
Тяжело вздыхая, Гасан молча смотрел на траурное шествие, на открытую могилу, выдолбленную в каменистой желтой земле, на желтые голые холмы, лишь кое-где тронутые зелеными пятнами растительности, такие же суровые и печальные, как вся его жизнь.
Взявшись за руки, рабочие образовали цепь вокруг могилы. Ни один из полицейских не смог проникнуть за эту несокрушимую живую ограду.
Стоя у края разверстой могилы, друзья Ханлара клеймили позором тех, кто поднял руку на самоотверженного сына рабочего класса.
И снова тихие слезы заструились по лицу старика. Он не только скорбел о своем молодом, красивом, веселом сыне, который не оставил ему даже внуков. Он гордился сыном, его близостью ко всем этим людям с суровыми лицами, которые пришли сюда, не испугавшись жандармов, не побоявшись ни пристава, ни самого господина полицмейстера.
Вперед вышел Коба. Он стоял без шапки, и вольный апшеронский ветер шевелил его густые черные волосы.
– Нашего дорогого товарища убили презренные наемники капитала. Стреляя в Ханлара, они стреляли в передовых рабочих, которые стараются превратить фабрику, завод, промысел из арены угнетения в арену освобождения... Ханлар нал смертью героя...
– Кто он, этот человек, так любивший Ханлара?
– тихо спросил дядюшка Гасан у Азизбекова.
– Это-учитель твоего сына, - шопотом ответил Азизбеков.
– Он хороший человек. Его слова воспламеняют сердце.
Все теснее смыкалось кольцо людей, окружавших могилу. Люди боялись проронить хоть слово из того, что говорил Сталин. Тот продолжал:
– Мы должны сказать народу во всеуслышание, что в России нет возможности мирным путем добиться освобождения народа, что единственный путь к свободе - это путь всенародной борьбы против царской власти...
Коба говорил все громче, вдохновеннее, все пламеннее призывал бакинских пролетариев бороться за торжество революции, так же самоотверженно, как боролся Ханлар.
Когда гроб с телом Ханлара опускали в могилу, рабочие снова запели траурный марш. Торжественная и суровая мелодия звучала над холмами и летела далеко над спокойными водами Каспия.
Глава двадцать восьмая.
Тюрьма все теснее сближала Байрама с Василием Орловым, и дружба между товарищами по камере крепла, казалось, не по дням, а по часам. Не только однообразное и тусклое прозябание в каменных недрах тюрьмы, соединяло их, а глубокая и сердечная взаимная привязанность. В первые дни совместной жизни Василий Орлов настороженно наблюдал за Байрамом и замечал в нем как будто безотчетную робость и страх за свое будущее. По ночам он слышал тихие вскрики бредившего Байрама и не раз задумывался: а хватит ли у Байрама выдержки, чтобы перенести предстоящие испытания и не выдать товарищей? Но, после того как Байрам так славно отделал наглого тюремщика, Орлов понял, что ошибся в своих опасениях. Теперь он верил Байраму, как самому себе.