Утро

Гусейн Мехти

Орлов выложил все, что у него накипело на душе.

– По приказанию вот этого господина меня избивали. Видно, он не просто мерзавец, - он садист. Погодите, я покажу на суде, что тут со мной сделали... Пусть видят, как обращаются с политическими заключенными. Я не верю в справедливость царского суда, но все же покажу свои раны и кровоподтеки. Я заставлю этого подлеца ответить!

Начальник заерзал на месте и крикнул застывшему в дверях стражнику:

– Почему не связали ему рук? Он бешеный!..

Не успел, однако, стражник подскочить к Орлову,

как тот схватил табурет.

– А ну, не подходи!
– так исступленно крикнул Орлов, что прокурор вздрогнул и уронил платок.
– Эх, была не была, мне теперь все одно! Смерти я не боюсь, но и из ваших кое-кого отправлю на тот свет!...

– Слышите? Видите?
– дрожа не то со страху, не то от злости, закричал начальник тюрьмы.
– Этому бандиту давно уже место в Сибири! На каторге!

Он позвонил. Придерживая на боку шашку, вбежал еще один стражник.

– Сейчас же связать ему руки!
– приказал начальник тюрьмы.

Орлов мгновенно вскинул табурет и со всего размаху бросил его в начальника. Раздался вопль. Стражники набросились на арестанта, повалили на пол и крепки скрутили ему за спиной руки. Бледный прокурор не издавал ни звука. Начальник тюрьмы стонал:

– Глаз!... О-ох! Мой глаз...

Орлова увели. Избитого, окровавленного и потерявшего сознание, его приволокли и втолкнули в камеру. Дверь захлопнулась, задвинулся тяжелый засов.

Прошла ночь, наступило дождливое утро. Василий не шевелился, не говорил. Во время утренней поверки в камеру никто не вошел. Никто не решался подступиться к Орлову. Боялись, что их постигнет участь начальника тюрьмы. Надзиратель протянул в узенький "глазок" два куска хлеба и две кружки кипятку, но не рискнул даже заглянуть в камеру.

Байрам не, отходил от Орлова. Он не отрывал глаз от приятеля, избитого и изуродованного, с запекшейся кровью на губах. Грудь Орлова тяжело вздымалась, в горле хрипело. Но и сейчас открытое лицо его освещалось слабой улыбкой. Уже давно остыл принесенный надзирателем кипяток, а Орлов все еще лежал без памяти. Если бы не дыхание, подымавшее его слабую грудь, Байрам давно зарыдал бы над ним, как над мертвым. Но Орлов дышал, и Байрам сдерживал слезы.

Байрама немного пугала бешеная ярость Василия, но вместе с тем он восхищался его смелостью и неукротимостью. Даже после стольких истязаний Орлов о чем-то думал, чему-то улыбался.

Ух, какая ненависть и какая нестерпимая злоба к тюремщикам пылала в душе у Байрама! Он клялся отомстить извергам.

Около полудня лучи солнца, выглянувшего из-за туч, робко пробились сквозь пыльное окошко, разделенное железной решеткой па небольшие квадратики, и заиграли на полу камеры. Теплое живое пятно коснулось щеки Орлова. Он медленно раскрыл глаза, шевельнулся и застонал от боли. Узнав склонившегося над ним Байрама, он тяжело приподнялся и, опираясь на локти, спросил:

– Что, жив еще я, да? Не погиб Васька Орлов? Байрам, скажи, разбил я голову этой сволочи или мне только почудилось?

– Кому, Вася?

– Начальнику. Пусть знают,

гады, что им меня не запугать! Скорее я их заставлю дрожать за свою собачью шкуру.
– Теперь он все припомнил. Лицо его было искажено от боли. Но он рассказал о случившемся, не пропустив ни одной подробности до той самой минуты, как его поволокли куда-то и избили до потери сознания.
– И прокурор там был. Стоило размозжить голову и ему. Это из-за него, по его науськиванию наших товарищей вздергивают на виселицу или гноят в Сибири. Жаль, не успел. Налетели, мордастые, как свора псов, свалили меня... Теперь, брат, мне каюк! Вздернут меня.

В это время "глазок" в двери тихо раскрылся и показались красные и лоснящиеся щеки надзирателя, который обычно приносил Байраму передачу. Он с опаской прохрипел:

– Эй, Байрам, возьми, это тебе!

Байрам подошел к двери. Посылка была большая и не пролезала через "глазок". Надзиратель развернул сверток и передал его содержимое по частям. Он тихо прошептал:

– Наклонись поближе, скажу тебе два слова...

Байрам припал к "глазку".

– В хлеб запечена записка. Напишешь ответ. Зайду вечером. Понял? Вот тебе и карандаш. А у Орлова, брат, у-у, дела скверные!

– А что?
– встревожился Байрам.

– Грозит смертная казнь.

– Что ты?
– скорее выдохнул, чем сказал, Байрам. И еле нашел в себе силы спросить: - Когда?

– На днях...

Услышав в коридоре шаги, надзиратель с размаху щелкнул "глазок" и закричал для отвода глаз на Байрама:

– Не будет вам больше кипятку!..

Глаза Орлова были устремлены на Байрама. В них не трудно было прочесть вопрос: "Что это он говорил?" Байрам пытался догадаться - мог ли Орлов что-либо услышать? Нет, пожалуй, он не слышал. Но что придумать? Что сказать?

Байрам понуро смотрел в одну точку. Значит, скоро он навсегда расстанется с этим бесстрашным и отчаянным человеком. "Нет, нет, этого не может быть!" - Байрам не верил и не мог поверить в это. Когда гибнет один из товарищей, попавших в беду, а другой остается жив, то, несмотря на тяжесть утраты" он все же рад, что его миновала смерть. Байрам не радовался тому, что его не постигнет участь друга. Он полюбил его горячо и преданно, всем сердцем. Он искренне желал бы ценой собственной жизни спасти друга, с которым провел столько дней в мрачном застенке. Но Байрам был бессилен помешать готовящемуся злодеянию. Сознавая свое бессилие, он безнадежно развел руками и, упав на тощий матрац, заплакал.

Орлов с трудом подвинулся к нему.

– Ну что ты, что ты, Байрам? Что случилось, дружище?

Байрам все плакал, всхлипывая.

– Но ведь ты дал мне слово, Байрам!
– стыдил его Орлов.
– Сказал, что никогда не согнешься перед этой падалью. Стал бы я лить слезы! Вот видишь мои раны? Красивые? А попадись мне палачи снова, швырнул бы и них чем попало. Ну, будет, Байрам, стыдно!
– И он, несмотря на боль в разбитом плече, приподнял Байрама.
– Ну, скажи хоть, что случилось?