Утро
Шрифт:
На этом он и закончил свою речь. Раздались жиденькие хлопки.
– Кто еще желает слова?
– спросил председатель.
– Я, - по-турецки ответил Ахмед Саиль эфенди и поднялся со своего места в одном из последних рядов.
Ахмед Саиль эфенди прошел вперед и взобрался на трибуну.
– Откуда вы?
– не удержался, чтобы не спросить, старик Полад.
– Я друг народа, его представитель.
– А как вас зовут?
– Ахмет Саиль.
– Заиль?*
______________ * Игра слов: саиль - значит нищий, заиль - губитель.
– Нет, нет, Саиль.
– Ну,
Недели две назад Ахмед Саиль эфенди был назначен директором одного из промыслов. Переводческую работу у следователя ему пришлось бросить. В новой роли, по поручению хозяина промысла, Саиль эфенди выступал в защиту совещания.
– Вы вредите единству народа, - начал Ахмед Саиль эфенди, искоса поглядывая на Азизбекова.
– Разве тюркский рабочий и тюркский капиталист-не сыновья одной и той же матери? Разве они молятся не одному аллаху? И если капиталист пытается вытянуть своего брата мусульманина из нужды, мы должны это приветствовать! Приветствовать и преклоняться перед щедростью капиталиста... Совещание с промышленниками нужно нам, как воздух...
Видя, что почти никто его не слушает, Ахмед Саиль эфенди остановился, поправил пенсне и, прежде чем продолжать, обвел глазами аудиторию.
В зале стоял невероятный гвалт. Не слушая оратора, рабочие что-то горячо обсуждали между собой.
– Эфенди!
– обратился к оратору старик Полад, чувствуя, что тот намерен затянуть речь.
– Народ устал, говори, пожалуйста, покороче. Покороче хвали капиталистов...
– Я кончил!
– ответил Саиль эфенди.
– Да-да, вот так будет лучше!
– крикнули ему из зала.
– А что он сказал, дядя Полад?
– спросил кто-то с места.
– Откуда мне знать, что он сказал?
– ответил старик и развел руками.
По залу прокатился хохот.
Больше всех смеялся Азизбеков. После своего выступления он сидел в сторонке и спокойно наблюдал за рабочими, пытаясь угадать их настроения. Он видел, что мнения разошлись.
Как раз в это время попросил слово Юнус, рабочий, с которым Азизбеков встретился утром на промысле.
– Зря только мы затягиваем это собрание, - сказал он.
– Никакого проку от совещания с промышленниками я не вижу. Снова хотя г. вскружить нам головы пустыми обещаниями и обмануть нас. Вот этот господин, пытавшийся опорочить товарища Азизбекова, - он протянул руку и указал на меньшевика, выступавшего до Ахмеда Саиль эфенди, - сделал вид, будто жалеет нас, рабочих, будто желает нам добра. Мы не нищие, просящие милостыню ради аллаха. Будь этот господин нашим истинным другом, он сказал бы нам: не верьте волкам в овечьей шкуре.
– А кто эти волки?
– спросил кто-то из задних рядов.
– То есть как кто?
– удивился Юнус.
– Ты прекрасно знаешь, кого я имею в виду. Волк - это капиталист. Где Василий Орлов? Кто убил Ханлара? Все это знают. Вот и выходит, что товарищ Азизбеков прав. Мы не можем положиться на хозяев, не можем довериться их медоточивым речам. Мы знаем цену их обещаниям. Что же нам нужно?
– Оратор высоко поднял обе руки, сжал их ладони внутрь, тесно переплетая пальцы.
–
– Ну, ну? Что говорил?
– заинтересовались все.
– Он говорил, что рабочий и хозяин - это сыновья одной и той же матери. Он врет!
– Оратор хлоднул по плечу русского рабочего, Тимофеева, который выступал после Азизбекова и горячо поддержал его.
– Вот с кем мы сыновья одной матери! Зейналбек мне не брат, а враг.
Он натравливает на нас наемных убийц. Он богатеет за наш счет. Какой же он мне брат?
– Ты прав, Юнус!
– одобрительно кивнул Азизбеков.
Большие карие глаза Юнуса метали искры. Он говорил медленно, но с такой уверенностью в своей правоте, что слова его не могли не подействовать на аудиторию. Собрание с интересом слушало его. Он сопровождал свою речь усиленной жестикуляцией и порой, не находя подходящего выражения, тяжело поднимал и опускал на трибуну сжатый кулак.
Меньшевик беспокойно заерзал на месте и наконец задал вопрос:
– Допустим, вы говорите правильно. Но чего же вы, собственно, хотите?
– Мы хотим бойкотировать совещание с промышленниками, - ответил Юнус. Хотим сплотиться. Всей рабочей артелью выставить свои требования, как это мы сделали года три назад. И если все мы будем бить в одну точку, ни один враг не устоит против нас.
– Это мы слышали от Азизбекова!
– крикнул кто-то.
– Ты говори свое!
– Он свое и говорит. А Азизбеков-кто? Не свой разве?
– Не переходите на личности!
– А что? Правда глаза колет?
Чтобы утихомирить собрание, старик Полад опять поднял руку и обратился к меньшевику:
– Любезный господин, ведь чего только ты не наговорил тут Азизбекову! И никто ведь тебя не перебивал. А теперь ты не даешь человеку высказаться! Ну зачем этот глупый крик?.
– Говори, говори, Юнус!
– раздались голоса с мест.
Юнус пожал плечами.
– Что мне еще сказать? Если послушать умных людей, то надо совещание бойкотировать. Я предлагаю голосовать.
– Правильно, голосовать!
– поддержали нефтяники.
– Хватит, прекратить прения!
– Я хотел сделать еще несколько замечаний, - опять проскрипел меньшевик.
Рабочие замахали руками.
– Не давать слова!
– понеслись со всех сторон протестующие выкрики.
С места поднялся молодой рабочий и бросил меньшевику:
– Ну, что ты еще можешь сказать, хозяйский слуга?
– Долой лакеев!
– Не хотим, долой!
– Долой, долой!
– загудел весь зал.
Однако Мешади чувствовал, что ему необходимо выступить вторично. И, словно угадав его желание, старик Полад обратился к нему:
– Товарищ Азизбеков! Может быть, вы хотите сказать что-нибудь? Пожалуйста, товарищ Азизбеков...
Азизбеков зорко оглядел зал. Из разных его углов к нему доносились обрывки фраз, убеждавших его снова в том, что влияние, которое оказывали на массу большевики, заметно возросло. Мешади был счастлив.
"Какая непобедимая силища в нашей партии!
– подумал он.
– Потому что она выражает кровные интересы рабочих".