Утро
Шрифт:
Женщина обернулась к Байраму, но с первого взгляда не узнала его. Только горевшие радостью черные глаза этого человека в крестьянской одежде показались ей знакомыми.
– -Не узнаешь меня, тетушка? Неужели я так изменился? Хотя этак даже лучше...
– Ах, это ты, сынок!
– Она оглянулась кругом и прошептала: - Байрам?
– Да, тетушка, это я. Здравствуй!
– Здравствуй, сынок, здравствуй. Идем в дом. Все тревожились за тебя. Думали, не случилось ли чего.
– А Мешади дома?
Оставив вопрос Байрама без ответа, тетушка Селимназ направилась к дому. Сделав несколько шагов, она обернулась и кивком пригласила его
Они вошли в дом. Здесь никого не было. Большие часы с длинным раскачивающимся маятником пробили половину пятого. Тетушка Селимназ положила белье на диван и обернулась к Байраму.
– Так где же ты, сынок, пропадал до сих пор? Тысячу разных мыслей приходило в голову. Думали, не дай бог, не угодил ли снова в их лапы...
– Нет, тетушка. Все обошлось как нельзя лучше. Я ждал, пока уляжется тревога. Прошла целая неделя, а нас вот все разыскивают. Приди я сюда несколькими днями раньше, обязательно попался бы. Сама знаешь: если я снова угожу в тюрьму, то уже не выберусь... Ну, а что слышно, тетушка, о других товарищах?
– Все живы и здоровы.
– А почему не скажешь, где Мешади?
Байраму не терпелось повидать его и выразить признательность за то участие, которое он принимал в его жизни во время пребывания в тюрьме. И Байрам произнес с волнением в голосе:
– Никогда в жизни, тетушка, я не забуду ни вашего доброго отношения ко мне, ни ваших забот. Мешади оказался мне братом, а ты матерью!
Лицо пожилой женщины осветилось доброй улыбкой. Ей было приятно снова видеть невредимым этого человека, который жил в городе один, без семьи, как на чужбине.
– Ты посиди, сынок, - вдруг заторопилась она.
– А я сейчас приготовлю тебе покушать. Ведь голоден, наверно?
– Не стоит трудиться, тетушка! Я есть не хочу.
Но Селимназ уже прошла на кухню и не слушала Байрама.
В этом доме, куда он нашел доступ несколько месяцев назад, он чувствовал себя так, как будто находился - в родной семье.
Подойдя к рабочему столу Мешади, Байрам опустился в кресло и стал разглядывать комнату. За недели, что он просидел в тюрьме, ничего не изменилось.
По левую сторону двери, ведущей в прихожую, стоял мягкий диван. На нем лежала подушка в белой наволочке, а рядом - раскрытая книга. Эта была первая часть романа Горького "Мать", вырванная Мешади из сборников "Знание" и переплетенная им отдельной книжкой. На переплете рукой Мешади крупными печатными буквами было написано название романа и имя автора. Книга была потрепана, невидимому, она прошла через руки многих друзей Мешади.
Байрам с трудом прочел имя автора и название книги: "М. Горький. Мать". Где он слышал это имя? Ах, да! От Василия Орлова! Тяжелые дни, проведенные в тюрьме, ожили вдруг в памяти Байрама. Тюремная жизнь представилась ему мрачным кошмаром. Неужели все это было на самом деле? И ведь если бы его дорогие друзья не освободили их, было бы худо. Орлова, такого смелого, честного - вздернули бы на виселице, а его, Байрама, отправили бы в далекую Сибирь. Да, все это могло случиться. И сейчас, если Байрам подойдет к большому зеркалу, стоящему в простенке между двух окон, и обнажит свою грудь, он увидит полоски кровоподтеков. Да и зачем ему обнажать грудь? Достаточно взглянуть на кисти рук, израненные железными запястьями кандалов, чтобы увериться в том, что мрачные тюремные дни не приснились ему. Все это происходило в действительности, совсем недавно...
Байрам горько усмехнулся и пожалел,
У дверей раздались шаги. Байрам очнулся от мрачных раздумий, оглянулся на дверь, но никто не входил. Он снова окинул взглядом комнату. Стоящие в углу большие часы показывали без двадцати пять.
"Интересно, где же Мешади?" - опять подумал Байрам.
Глава тридцать пятая
А Мешади Азизбеков находился в это время в редакции газеты "Гудок". Здесь же собрались и его ближайшие друзья. Они так увлеклись беседой, что не замечали, как бежит время. Их всех радовал удачный исход налета на тюрьму.
Обычно спокойный и уравновешенный, Степан Шаумян особенно радовался тому, что за неделю прошедшую со времени налета, никто из освобожденных товарищей не попался в руки полиции.
Шаумян ходил из угла в угол и возбужденно говорил:
– Это является новым доказательством того, что мы
способны преодолевать серьезные трудности. Вся полиция поставлена на ноги, но обнаруживает свое полное бессилие. К тому же, полицейские, видимо, нас боятся. Небольшая группа "алознаменцев" Азизбекова представляется воображению полиции весьма внушительной силой. Надо отдать справедливость: дружинники не ударили лицом в грязь. Что и говорить: ребята отважные, все как на подбор! Из серьезных, нынешних схваток, бакинские рабочие вышли окрепшими и более уверенными в своих силах. И теперь нет сомнений в том, что в кампании бойкота совещания с нефтепромышленниками мы победим. Обязательно победим! Уж если" Балаханы, этот район, который мы привыкли до сих пор считать наиболее отсталым, превращается на наших глазах в арену ожесточенных схваток, то из этого факта мы можем вывести самые оптимистические заключения.
– Вот именно!
– подтвердил Азизбеков.
– Это, однако, не все, - продолжал Шаумян.- Положение обязывает нас, партийцев, подкрепить усилившееся движение масс и теоретически. Другими словами, сознательный рабочий должен стать политическим агитатором. А что нам нужно для этого? Литература, литература и еще раз литература!
– Да, но где ее взять?
– спросил Азизбеков.
– Нам нечего давать читать рабочим. У нас нет пока ничего такого, что мы могли бы противопоставить врагам, которые не жалеют сил, продвигая реакционную литературу в самую гущу народа. Они переводят на азербайджанский язык даже коран и отравляют сознание людей. Они усиленно популяризируют теорию Толстого о непротивлении злу и пользуются любым случаем, чтобы проповедовать идеи национальной обособленности и вражды. Ну, а мы?..
– Он развел руками и продолжал тихо и внушительно: - Самыми опасными врагами мусульманского рабочего являются религия и невежество. Этих врагов можно осилить лишь только с помощью науки, книг. А что получается у нас? Рабочий оканчивает курсы, становится грамотным. Тут ему и подавай революционную литературу! А печатать ее у нас негде и почти некому. В недавнем прошлом, когда издавалась газета "Коч-Девет"*, нужда в литературе ощущалась не так остро, как сейчас. Но господин губернатор нашел "целесообразным" закрыть газету, и мы вынуждены были примириться.