В городе древнем
Шрифт:
Степанов терпеливо слушал. Что делать? Видно, он один из немногих, с кем Пелагея Тихоновна может так говорить о сыне. Пусть уж отведет душу…
— Как же ей теперь-то? — вздохнула Пелагея Тихоновна, в раздумье взяв фотографию, где снята была и Вера. — Так вот сразу потерять…
— Кого потерять, Пелагея Тихоновна? — спросил рассеянно Степанов: уж слишком много воспоминаний нахлынуло на него. — Своих, что ль?..
Только сейчас до женщины дошло, что сказала она, пожалуй, лишнее. Наверное,
Пелагея Тихоновна отложила фотографию и, не умея лукавить словом, едва заметно качнула головой: да, мол, так — своих!..
Степанов не уловил никакой неловкости, никакой неестественности в поведении Пелагеи Тихоновны.
Турин еще не вернулся (а стало быть, и Вера!), хотя должен был бы приехать. Власов сидел за столом и чинил рубашку.
— Хозяйничаем, Власыч? — спросил Степанов.
— Приходится, Михаил Николаевич… Вас просили зайти к товарищу Цугуриеву.
— К кому?
— К Цугуриеву.
— В органы? — вспомнил Миша разговор с Троицыным. — А сегодня же воскресенье…
— Такие организации не знают выходных… Да часто и райком не знает…
— А зачем я Цугуриеву?
Власов недоуменно взглянул на него: что, мол, спрашиваешь?
— Ну что же… Пойду… Где его ведомство?
— А вот напротив! Чуть наискосок… Вправо…
— А-а, в доме Кахерина?
Степанов вышел.
Он понятия не имел, зачем мог понадобиться Цугуриеву.
Никогда не бывал он в доме Кахерина, но слышал о нем. Был такой учитель Кахерин, не у них в десятилетке, а в семилетке на Масловке. Плотный, маленького росточка человек. Переехав из деревни, он построил себе дом с небольшими окнами и на удивление низкими потолками — чтобы было теплее. Об этом доме много говорили. Наверное, потому Степанов и запомнил его.
Коридор, кухня, большая комната — все как везде! Правда, сильно уменьшенное: дом-то сам крохотный… В комнате — никого, горит лампа. Заслышав шаги, из маленькой комнаты вышел ладный, среднего роста майор.
— Товарищ Цугуриев? Я — Степанов…
— Очень хорошо, товарищ Степанов. — Майор быстро оглядел его. Бывают такие электрические фонарики с узким пучком света, чтобы лучше высвечивать. Степанову показалось, что майор посветил на него таким фонариком — с головы до пят. — Садитесь… Впрочем, сначала снимите шинель: у нас не холодно…
— В этом доме всегда было жарко, — раздеваясь, заметил Степанов.
— Бывали?
— Не приходилось… Но весь город судачил про эту «кубышку» учителя Кахерина.
— С какого года живете в Дебрянске, товарищ Степанов?
— Пожалуй, с тридцатого… Да, с тридцатого.
— Хорошо.
Степанов сел за стол, Цугуриев — напротив. Из ящика он достал фотографии, разложил их перед Степановым, словно игральные карты, и не спеша откинулся на спинку стула, подальше от лампы с бумажным самодельным абажуром — в тень. А у Степанова лампа — перед самым носом.
— Пожалуйста, посмотрите, товарищ Степанов, повнимательней и скажите, кого из них вы знаете. Где они работали? Начните по порядку… Впрочем, как хотите…
Степанов внимательно рассматривал фотографии. Тридцатилетние, сорокалетние мужчины… Чуть помоложе, чуть постарше. Снимали их, видно, в одно и то же время, на одном и том же сером фоне… Кроме двоих…
Не зная еще, в чем дело, Степанов хотел найти среди этих мужчин хоть одного знакомого. Надо ведь помочь Цугуриеву, который «проводит большую работу», как сказал Троицын. Однако сколько Степанов ни вглядывался в снимки, знакомых не находил.
— Ну как, товарищ Степанов?
Степанов отрицательно покачал головой:
— Никого не знаю… Я, конечно, всех городских мог и не знать, но, вероятно, это из окрестных и неокрестных сел и деревень…
— Возможно, есть и такие. Значит, никого из них не знаете?
— Нет. А кто это? — спросил Степанов. — Если не секрет…
Цугуриев помолчал, вздохнул:
— Секрет в том смысле, что не все они еще опознаны или точно опознаны. А среди них могут быть старосты, полицаи, каратели…
— Может быть, не дебрянские?
Цугуриев уклончиво улыбнулся: мол, не скажите!
Дело важное. Степанов снова стал рассматривать фотографии. Да, вот сейчас, когда ему стало известно, что за фрукты изображены здесь, действительно он в каждом видел возможного предатели, палача: в их лицах ему уже мерещились черты жестокости и порока…
— Наверное, те, кто оставались здесь, могут быть вам более полезны? — спросил Степанов.
— Народ помогает нам, мы опираемся на народ. Однако некоторые местные могут только запутать… Что же… Спасибо, товарищ Степанов!
Степанов встал:
— За что?
— За желание нам помочь… — Цугуриев уже собирал фотографии.
Степанов стал одеваться и, решив, что такой случай, быть может, не скоро представится, спросил:
— Скажите, пожалуйста, вина Штайна полностью доказана?
— Какого Штайна? А-а, немецкого прихвостня?.. Неужели вы думаете, что у нас осуждают невиновных?.. Вы, очевидно, его до войны знали? Вас можно понять…
Спрятав фотографии в ящик стола, Цугуриев подошел к Степанову:
— Впечатления… заблуждения… Все становится яснее и проще, товарищ Степанов, когда побываешь на сто второй версте.