В городе древнем
Шрифт:
— Да…
— Спасибо… Эти две я возьму, а эту, — Степанов протянул Ире Евангелие, — снеси обратно.
— Мамка и говорила: не возьмете ее…
— Скажи, пожалуйста, а еще могут быть в городе книги? Особенно учебники?
Ира пожала плечами:
— Я поспрошаю у девочек…
— Тогда уж и у мальчиков, — попросил Степанов.
— Хорошо, Михаил Николаевич…
— Как, Ира, в школу все ребята пойдут?
— Все, — решительно заявила девочка. — Было бы только в чем…
— А у тебя есть в чем?
— Есть… — с сознанием, что ей крупно повезло в жизни,
— То есть как?
— Они говорили, что земля у нас — пух… На такой хорошей земле должны жить… Эти, как их… — Ира сморщилась, вспоминая трудное слово.
— Арийцы, — подсказал Степанов. Он слышал это от детей уже не раз. Но не разоблачать же перед каждой девочкой и каждым мальчиком в отдельности тупые приемы фашистской пропаганды. Нужна школа!
Степанов встал, нервно зашагал из угла в угол. Сколько раз он слышал и читал о том, чем Гитлер оправдывал необходимость завоевания России! Но сейчас об этом говорила не газета, не радио…
— А фрау у них, Михаил Николаевич, очень красивые! — с завистливым восхищением сказала девочка.
— Понравились? — удивленный, спросил Степанов.
— Понравились…
— Где же ты их видела, немецких фрау?
— Как же! — Ира говорила как о само собой разумеющемся. — Немцы повыбирали самые красивые места на Мыленке, построили дачи, привезли своих фрау…
«На Мыленке. Вкус недурен!» Степанов вспомнил, как до войны их компания проводила на Мыленке целые дни.
— И там ты видела фрау?
— Мамка у фрау работала, а я к мамке в гости ходила… На дачу…
— Что же там мамка делала?
— А все… Полы мыла, подметала, белье стирала… В услужении! — пояснила Ира.
— Вот как!.. — воскликнул Степанов. — Мамка полы мыла, и она — некрасивая, а фрау, которые ее нанимали, красивые!
— Ой, красивые, Михаил Николаевич! С красными зонтиками ходят по дорожкам, а дорожки свежим песком посыпаны, желтым… Цветы вокруг! И все у них так аккуратно!.. Стоишь-стоишь у забора — глаз не оторвешь!
— Ты у забора стояла?.. А на саму дачу тебя пускали?
— Один раз пустили… На кухню… А потом увидели красное пятно на руке, на локте, о чем-то заговорили-заговорили, намазали пятно мазью и больше не пускали…
Степанов смотрел на девочку: прилипшие чужие мысли и слова, унижение, большие и маленькие открытия — все переплелось в тугой клубок. Разматывать его и разматывать, отделяя ложь от правды.
— Ира! — с укором начал Степанов. — Если бы твою маму поселить на даче, дать ей десяток нарядов, а немок заставить ухаживать за ней, и плохо кормить, и все время твердить, что они люди второго сорта, а то и просто не люди, а так, незнамо что, кто был бы красивее? Кто?
— И правда… — после раздумья согласилась Ира.
— Приходи, Ирочка, в школу, мы обо всем поговорим. А мама у тебя красивая, и ты красивая и умная.
Растерянная
— А который час, Михаил Николаевич?
Степанов посмотрел на часы:
— Второй… Четверть второго…
— Ой! Меня мамка ждет! — Девочка вскочила. — До свидания! Да! — вдруг вспомнила она. — У нас по соседству новый мальчик появился…
— Что за мальчик? — рассеянно спросил Степанов, озабоченный тем, что пора уже наведаться в районо.
— Странный какой-то… Молчит, все о чем-то думает…
— Совсем не говорит?
— Говорит, только мало… И котенка из рук не выпускает… Все гладит, гладит…
— Котенка?..
— Ага. Во сне кричит, хозяйку будит. Говорит, бормочет что-то… Ну, я пойду, Михаил Николаевич. До свидания!
Хотя Степанову нужно было в районо, тем не менее, выйдя из райкома, он сразу же свернул к Первомайской. Спуститься до горсада, а там недалеко и землянка Иры, рядом — другая, где этот мальчик с котенком…
Без труда нашел он пропахшее дымом пристанище незнакомых ему людей. Нестарая женщина в платке обратилась к нему по имени-отчеству и предложила присесть. Мальчика в землянке не было.
Степанов расстегнул шинель, сел на табуретку.
— Сын нашелся? — спросил он.
— Не мой, соседский…
— А где его родители?
— Отец убит, мать еще не вернулась… Да и вернется ли?.. — Женщина вздохнула и села на табуретку у стола. — Когда вертались из-под Почепа, потерял Леня свою мамку… Шел один. Конечно, перевидал всего: молчит, не отошел еще… — В голосе женщины была уверенность, что Леня непременно должен «отойти». — Не отошел… Все с котенком возится, а тот весь в лишаях. И где он только взял его? Когда гнали, ничего у него не было…
Вернувшиеся из-под Погар, Почепа рассказывали о том, как их гнали в неволю.
Впереди — чужбина, позади пылал деревянный город.
По расчетам немцев, сознание невольников должно было толкать их только вперед, потому что за спинами их оставалась зона пустыни. Все, что враги могли взять, — взяли, что могли увезти — увезли.
И все же пустыня оставалась родиной!
Голодные невольники под конвоем еще более ожесточенных отступлением фашистов тащились до Почепа — всего сто пятьдесят километров! — три недели. Немцы гнали: быстрей… Но не помогали ни резиновые плетки, ни удары прикладом, ни «освобождение» колонны, растянувшейся километра на два, от больных, выбившихся из сил стариков и детей. Отстал, присел на обочину — удар автоматом в висок или пуля.
Чтобы легче было идти, чтобы хоть сегодня избежать смерти, бросали вещи, скидывали теплую одежду, зная, что ночью придется мерзнуть. Но дотянешь ли до ночи?
От случая к случаю немцы давали хлеб. Всегда только тем, кто впереди. Расчет был прост: заставить колонну подтянуться.
Через Десну — ни моста, ни парома… Погнали вплавь, и невольники тонули десятками. Более сильные, кто умел хорошо плавать, не знали, к кому бросаться на помощь. На остановках возле леса все чаще делались на березах зарубки с надписями химическим карандашом: