В ловушке
Шрифт:
Ее квартира была на третьем этаже. Поднимаясь следом за ней по лестнице, он испытывал неодолимое желание дотронуться ладонью до ее попки, обтянутой джинсами. На двери висела табличка «Бен Мильтон».
– Мильтон? Когда-то нам пришлось заучивать наизусть первые пятьдесят строк «Потерянного Рая». Ну-ка, посмотрим, помню ли я их сейчас, – сказал он. – «Of man's first disobedience, and the fruit of that forbidden tree, whose mortal taste brought death into the world» [5] .
5
О
Запретном, пагубном, что смерть принес
И все невзгоды наши в этот мир,
Людей лишил Эдема, до поры…
(Перевод с английского Арк. Штейнберга.)
Она открыла ключом дверь и сказала:
– Браво, господин председатель совета школы. Не шуми!
Он невольно засмеялся.
– Простите. А что, ваш Мильтон, он американец?
– Англичанин. Преподавал в здешней школе искусств. Мы там и познакомились. – Она бросила куртку на ступенчатый табурет, кроме которого в прихожей ничего не было – ни зеркала, ни гардероба, ни полки; лишь на стене несколько фотографий, прикрепленных кнопками. Кухонная дверь распахнута, за ней большое помещение с самым необходимым: мойка, плита, холодильник, стол с двумя стульями, полка с посудой и бытовыми приборами. – Кофе не предлагаю. Его просто нет, – сообщила она.
– Да Бог с ним, – отмахнулся он. – Сейчас мы передвинем шкаф, и я тут же уеду.
Следующая дверь была приоткрыта слегка, на полу виднелся широкий матрац со светло-голубым постельным бельем, неряшливо скомканным; рядом с матрацем – книги, будильник, маленькая лампа. У окна – одежная вешалка на колесах.
– Сюда, – позвала она, – только не смотрите на беспорядок.
Она провела его через комнату, почти пустую, не считая огромного стола, заваленного листами бумаги, карандашами, пузырьками и тюбиками, кисточками и ножичками. Пахло скипидаром. К стенам были прислонены подрамники и холсты разной величины. Там же стоял мольберт.
– Ваша мастерская?
– Вы на редкость догадливы. Нет-нет, смотреть нельзя!
Следующая комната тоже не отличалась избытком мебели – софа, маленький телевизор и портативный си-ди плеер. Шкаф стоял между двумя окнами, смотревшими на улицу. На полу стопка книг, два стакана с засохшей жидкостью, вероятно кофе. А на стене возле софы – гравюра в рамке. Йон сразу ее узнал.
– Раушенберг! – воскликнул он. – «Земляничный этюд». Ваша?
Она кивнула:
– Давно вожу с собой эту гравюру. И она не перестает мне нравиться. По-моему, в ней есть что-то дикое, первозданное. Какая-то экзотика.
Он заглянул в глаза Юлии:
– Такая же гравюра уже много лет висит в моем кабинете.
Она встретила его взгляд, но промолчала.
У него неожиданно пересохли губы.
– Куда надо передвинуть шкаф?
Она кивнула через плечо на дальнюю стену. Он повернул туда голову и едва не вскрикнул. Как он сразу не заметил такую фотографию? Черно-белую, почти в два человеческих роста. Запрокинутая голова, большой чувственный рот, закрытые глаза. На длинных ресницах прозрачные капельки воды. Влажные кудри, словно клубок змей. На лице удивительное сочетание растерянности
– Разумеется, это надо убрать. – Юлия подошла к фотографии и сняла ее со стены. – Снимок сделал Бен. В Испании, пару лет назад. – Она подошла к софе и аккуратно прислонила к ней гигантскую раму.
Йон не мог оторвать глаз от маленькой ямки между ключицами, – там уютно устроились блестящие капли. Стекли с влажного плеча. Этот неизвестный ему Бен нашел невероятный, потрясающий ракурс. С ума можно сойти!
– Профессиональный фотограф? – поинтересовался Йон пересохшими губами.
– Да, Бен профессионал. Даже довольно известный в своих кругах. Притом голубой, должна вам заметить. А то вы так странно смотрите на меня. – На ее лице появилась такая же усмешка, как в первый день их знакомства, когда она говорила про директора гимназии.
– В данный момент я вообще на вас не смотрю, – возразил он и повернулся к шкафу. – У вас найдется коврик? Если да, тогда мы подложим его под шкаф и будем просто толкать эту махину.
Она выбежала из комнаты, нечаянно задев его. Йон больше не мог смотреть на снимок и подошел к окну. Сквозь голые ветки виднелись дома на другой стороне Шеферштрассе. На одном из балконов старик в кепке снял с перил птичью клетку и понес в комнату. Еще двадцать лет, и Йон тоже превратится в такого же старика, высохшего, с негнущимися суставами. И будет думать лишь о том, чтобы сменить грязную подстилку у канареек или попугаев.
– Знаете что? Вы первый живой, незасушенный преподаватель латыни в моей жизни. – Она вернулась в комнату и швырнула на софу голубой прорезиненный коврик для ванной и большое красное полотенце. – Я даже считала, что таких экземпляров не существует в природе. А уж как вспомню свои школьные годы… – Она подошла к шкафу, стала вытаскивать из ящиков картонные папки, исписанные цифрами и отдельными буквами, и складывать их на пол. – Я ненавидела латынь. Просто ненавидела. Всяких там Цезарей, когорты, бесконечные военные экспедиции и битвы.
– На латыни написано огромное множество величайших произведений литературы, – заметил он и приготовился к возражениям. Но она вместо ответа опять наклонилась и продемонстрировала свою неподражаемую попку. – В том числе самые настоящие комедии. Взять, к примеру, Теренция. Одну из его комедий я как раз читаю на своем факультативе… Вам помочь?
– Не-е, – отказалась она, – иначе вы внесете еще больше хаоса в нынешний беспорядок. Дело в том, что он создан не мной. Лучше расскажите немножко об этом. Про Теренция я вообще не имею ни малейшего представления, знаю только, что существуют иллюстрации Дюрера к его комедиям. Гравюры по дереву, притом очень хорошие.
– Я знаю.
Она лишь на секунду оглянулась на него через плечо.
Нужно вести себя осторожней, сказал он себе. Ни в коем случае нельзя выглядеть слишком умным.
– Вкратце это будет так, – с улыбкой сказал он. – Пунические войны. Карфаген, понятно? Римляне покорили его в сто восемьдесят пятом году до рождества Христова.
– Ганнибал и Гасдрубал. – Она взялась за следующий ящик. – Когда жил ваш Теренций?
– Секундочку. Покоренная Северная Африка поставляет в Рим рабов, в любых количествах, и некий сенатор Теренций покупает красивого мальчика.